Философия

Писательство с какой-то целью: эссе о Колине Уилсоне

Это статья о Колине Уилсоне, британском философе-экзистенциалисте, писателе-фантасте, авторе философско-литературоведческой книги «Посторонний» (The Outsider). «Посторонний» вдохновил Стивена Кинга на написание одноимённого романа, экранизированного каналом HBO в виде минисериала, вышедшего в 2020 году (русскоговорящему зрителю он известен как «Чужак»). Важно отметить, что, как и роман, сериал отражает, скорее, не философские, а криминологические и фантастические грани уилсоновских произведений.

Автор статьи — выдающийся психолог и исследователь изменённых состояний сознания Стэнли Криппнер. Перевод выполнен с его разрешения специально для онлайн-журнала «Эрос и Космос». Эссе представляет собою текст доклада, прочитанного автором на II Международной конференции им. Колина Уилсона, проходившей в Ноттингемском университете (6 – 8 июля 2018).1

Приглашаем вас поучаствовать в сборе средств в поддержку автора.

Колин Уилсон (фото © Simon Brighton, 2002)

Я читал «Постороннего» (The Outsider)2 Колина Уилсона в бытность свою ещё студентом и чувствовал, будто я был знаком с автором задолго до того, как мы на самом деле встретились. Я был знаком с его многообразными трудами, в особенности посвящёнными кругу моих собственных профессиональный интересов.

Будучи давним другом Абрахама Маслоу, я очень обрадовался, когда Колин стал писать о пиковых переживаниях — тех эпизодах благоговения, экстаза или озарения, которые могут преобразить ваше мировоззрение, вашу идеологию или попросту то, насколько вы цените жизнь.

Пиковые переживания — те эпизоды благоговения, экстаза или озарения, которые могут преобразить ваше мировоззрение, вашу идеологию или попросту то, насколько вы цените жизнь

Колин различает три уровня пикового опыта. Первый уровень эйфоричен по своей природе, как когда кто-то сообщает, что он преисполнен радости, оптимизма и ясности. Второй уровень — когда кто-то сообщает, что повседневное существование обрело для него новый смысл. Это становится особенно наглядным в случаях, когда сомнения такого человека развеиваются или угасает его тревога. Третий же уровень встречается не столь часто, однако ему, по природе этого переживания, присуще чувство единства, как когда некто сообщает о переживании взаимосвязи с жизнью и вселенной, в котором всё встаёт на свои места.

Сам Колин приводил весьма красочный пример этого третьего уровня: «Я вёл машину обратно из Озёрного края и чувствовал ощущение интенсивного сознавания, словно я мог видеть сквозь горы по ту сторону». Для Колина эти переживания укрепляли его идею «свободной воли» и легли в сердцевину всего корпуса его мысли, благодаря которому он обрёл статус экзистенциального философа.

Стэнли Криппнер выступает с докладом о Колине Уилсоне на международной конференции по уилсоноведению в Ноттингемском университете (2018)

Так получилось, что я присутствовал на том неформальном собрании, когда Маслоу впервые описал свою концепцию «плато-переживания» (plateau experience) — такого переживания, которое длится значительно дольше, чем пиковый опыт, является более глубоким. И вправду, оно напоминает третий уровень пикового переживания, описанный Колином. Маслоу поведал нам, как его плато-переживание преобразило в ином случае довольно скучную церемонию вручения дипломов, в которой испокон веков участвовало бесчисленное количество академических учёных, делавших всё, что в их силах, чтобы расширить и углубить человеческие познания и понимание.

Однако ни Абрахам Маслоу, ни Колин Уилсон не посвящали особо много времени описанию опыта «надир». Переживание надира — это одна из наинизших точек в жизни, характеризующаяся чувством распада, бессилия и пустоты. Переживание надира более интенсивно, чем обычная депрессия. Оно несёт с собой глубокие философские следствия, одно из которых является прямой противоположностью свободы воли. Человек чувствует себя в ловушке, стеснённым и обездвиженным.3

Переживание надира — это одна из наинизших точек в жизни, характеризующаяся чувством распада, бессилия и пустоты

Некоторые психотерапевты предпринимают попытки преобразовать переживание надира в пиковое переживание или плато-переживание. По словам Станислава и Кристины Гроф, «духовный кризис» (spiritual emergency) можно превратить в «духовную возможность» (spiritual emergence)4. Грофы впервые столкнулись с этим феноменом, когда смогли превратить так называемый «негативный психоделический трип» в «позитивный психоделический трип». Эту разновидность трансформации теперь ассоциируют с трансперсональными психологией и психотерапией. Маслоу, разумеется, был основателем той и другой дисциплины.

В американской психологии гуманистическую психологию, основанную Маслоу, часто называют «третьей силой» — вслед за психоаналитической «первой силой» и бихевиористской «второй силой». Трансперсональная психология, в свою очередь, становится «четвёртой силой». Сам я никогда не пользуюсь такими терминами, потому что они упускают из виду когнитивную психологию, которая оказала более мощное влияние на современную американскую психологию, чем и психоанализ, и бихевиоризм. Как бы то ни было, я согласен со сделанной Колином оценкой Абрахама Маслоу как того, кто казался ему «подлинно хорошим [человеком]».

Быть может, именно эта «хорошесть» и привела как Колина Уилсона, так и Абрахама Маслоу к формулированию предсказания, что человечество находится на пороге эволюции к «более высокой стадии». Лично я вижу довольно мало доказательств этому. Более того, я подозреваю, что, поскольку Homo sapiens возник в ходе эволюции около 200 тыс. лет назад, члены нашего биологического вида всегда имели доступ как к пиковым переживаниям, так и к плато– и надир-переживаниям. Доисторические археологические структуры, равно как и древние шедевры искусства, литературы и философии свидетельствуют о том, что вполне могло быть экстраординарными человеческими переживаниями. В то же время пороки человеческих жертвоприношений, идеологических войн, конфликтов за территорию и геноцидов продолжают путать все карты идеи о кажущемся прогрессе.

Телесериал HBO «Посторонний» («Чужак», The Outsider) снят по роману Стивена Книга, вдохновлённому, помимо всего прочего, одноимённой книгой Колина Уилсона (в качестве эпиграфа к роману служит цитата из первой главы книги)

Когда я впервые лично встретился с Колином Уилсоном, он с большой радостью стремился обсуждать со мной мои эксперименты по изучению феномена телепатии в сновидениях — противоречивой сфере исследований, которая теперь стала частью магистрального потока науки о сне и сновидениях. К тому времени, когда я занимался этими экспериментами, я уже прочитал книгу Колина «Оккультное»5, изданную в 1971 году, и был рад узнать о его интересе к этой поразительной области исследований. Позже я написал обзор его опубликованной в 1978 году книги «Тайны» (Mysteries) для превосходной антологии Колина Стэнли (Stanley, 2011).

Колин был особенно заинтригован выдвинутой Томом Летбриджем теорией паранормальных феноменов. Летбридж практически неизвестен современных парапсихологам, поскольку он пользовался такими терминами, как «размеры вибрации» (rates of vibration), которым недоставало операционных определений или единиц измерения. Однако мне очень импонировало предложенное Летбриджем описание взаимосвязи между человеческой психикой и ритмами природы. В 1989 году мы с канадским нейроучёным Майклом Персингером открыли существование значимой корреляции между точными отчётами о телепатических опытах в сновидении и окружающими геомагнитными полями, наличествовавшими во время эксперимента. Эти поля можно было измерить, а опыту телепатии в сновидении можно было дать операционное определение. Оба этих фактора позволили придать умозрительным конструкциям Летбриджа более жизнестойкий научный каркас.

Даже хотя Колин и не обсуждал переживания надира в своих трудах по гуманистической психологии, он далеко не был несведущим относительно ужасов, приписываемых отрицательным паранормальным силам. Целый раздел его книги «Тайны» посвящён проклятиям и заклинаниям, которые якобы оказывают негативный  эффект на проклинаемых жертв. Множество написанных Колином книг о преступлениях и преступниках, некоторые из которых написаны в соавторстве с членами его семьи, с которыми я познакомился, показывает, что ему не была свойственна наивность относительно лишений, представляющих собою часть человеческой природы. Это ещё более укрепляет его в статусе выдающегося экзистенциального философа.

Третья область наших смежных интересов — это сфера человеческой сексуальности. В 1966 году Колин написал книгу «Секс и разумный тинейджер» (Sex and the Intelligent Teenager). Скандальная для своего времени, эта книга преисполнена здравого смысла; в этой работе автор проявил себя первооткрывателем простого и ясного подхода к сексуальности, которого откровенно не хватало в те времена. Колин писал: «Подобно политике, секс — вопрос сложный и полный интимных мин-ловушек (booby traps)6. Внимательно в него всматривайтесь, изучайте его сложности и нюансы, и вы обнаружите, что он даже более поразителен, чем то, что вы когда-либо могли себе представить. Однако стоит вам воспринять его как данность, то вы уйдёте ни с чем, будто какой-то мошенник украл ваш кошелёк».

Колин Уилсон пришёл к выводу, что вся его жизнь представляла собою целую вереницу «подсказок относительно цели, или смысла, человеческого существования».

В другом месте данной книги Колин пишет: «Из всех человеческих переживаний секс даёт людям наиболее ясное ощущение свободы. Современный тинейджер имеет большее количество свободы, чем какой-либо тинейджер в истории человечества». Опять же, опираясь на свою экзистенциальную перспективу, Колин отмечает, что эта свобода связана с совершением выбора, а также: «Сам я обнаружил, что люблю свою семью слишком сильно, чтобы рисковать своим браком».

Колин завершает свою книгу похвалой современным тинейджерам и утверждает, что, когда те поймут свой потенциал, они обнаружат, что могут изменить мир. Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что Колин был несколько излишне оптимистичен, однако, быть может, его предсказание применимо к сегодняшнему поколению юношей и девушек. Как бы то ни было, я посвятил Колину свою написанную в соавторстве книгу «Секс и любовь в XXI веке», поскольку эта его ранняя книга помогла молодым людям совершать разумный выбор относительно и секса, и любви.

В своей автобиографии «Мечтания с какой-то целью» (Dreaming to Some Purpose) Колин пришёл к выводу, что вся его жизнь представляла собою целую вереницу «подсказок относительно цели, или смысла, человеческого существования». Эти подсказки всё ещё здесь, и они продолжают вызывать прозрения, провоцировать умозрения и порождать радость в сердцах многочисленных читателей Колина Уилсона.

Поучаствуйте в сборе средств в поддержку д-ра Стэнли Криппнера

Приложение. Отзыв Стэнли Криппнера о Колине Уилсоне

Мне очень повезло, что я был лично знаком с Колином Уилсоном в течение последнего десятилетия его жизни. Помню несколько своих знаменательных визитов в его дом и к его семье. В личном общении Колин был радостным и провокационным человеком — такими же были и его многочисленные публикации. Недавно меня пригласили выступить с речью в память о нём на одном из проходящих раз в два года в Великобритании симпозиумов. Познания и интересы Колина охватывали широкое многообразие тем; в его трудах каждый может найти что-то себе по душе! Я был в особенности заинтригован его прозрениями в то, как развивалось воображение у авторов и их читателей в Европе XVIII – XIX вв., включая его наблюдения о Пушкине и Гоголе. Он всегда был автором, вызывавшим противоречивые отклики, однако, в общем, он имеет признание в качестве важного экзистенциального философа, равно как и в качестве эссеиста и романиста мирового уровня.

Стэнли Криппнер, PhD, заслуженный профессор Калифорнийского института интегральных исследований, соавтор книг «Сновидение: иная реальность» (вместе с Фарибой Богзаран и Андре Першиа де Карвальо) и «Шаман по имени Рокочущий Гром» (вместе с Сидианом Джонсом), один из патриархов трансперсональной психологии7

Библиография

Krippner, S., & Iljas, J. (2017). Sex and love in the 21st century.
Persinger, M. A., & Krippner, S. (1989). ‘Dream ESP experiments and geomagnetic activity’. Journal of the American Society for Psychical Research, 83, 101 – 116.
Stanley, C. (ed.) (2011). Around the Outsider: essays presented to Colin Wilson on the occasion of his 80th birthday. Winchester, UK: 0-Books.
Wilson, C. (1966). Sex and the intelligent teenager.
Wilson, C. (1971). The Occult: a history. New York, NY: Random House.
Wilson, C. (1956). The Outsider. Boston, MA: Houghton-Mifflin.
Wilson, C. (1978). Mysteries. London, UK: Putnam.
Wilson, C. (2004). Dreaming to Some Purpose: the autobiography of Colin Wilson. New York, NY: Random House.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

«Почему я не буддист»: подкаст о новой книге Эвана Томпсона и перспективах современного буддизма

«Эрос и Космос» представляет вниманию читателей свежий подкаст, в котором редакция журнала (Евгений Пустошкин, Виктор Ширяев и Сергей Гуленкин) обсуждает вышедшую недавно в издательстве Йельского университета книгу философа Эвана Томпсона «Why I Am Not a Buddhist» («Почему я не буддист», 2020).

Эван Томпсон — философ, специалист по когнитивным исследования, сын Уильяма Ирвина Томпсона, активный участник диалога западной науки и буддизма — в своей новой книге под названием «Почему я не буддист» выступает с критикой ряда распространённых в «современном (модернистском) буддизме» убеждений. Книга, вобравшая в себя стилистические черты автобиографии, философского эссе и академической полемики, расставляет аккуратные знаки вопроса, осмысляя роль и место буддизма в (прежде всего) западной интеллектуальной культуре. Буддизм — это «наука ума» или религия? «Я» не существует? Нейронаука доказывает ценность практики внимательности? Об этих и других вопросах вслед за Томпсоном решила поразмышлять и редакция журнала «Эрос и Космос».

Участники подкаста:

Сергей Гуленкин — редактор, переводчик, преподаватель йоги и медитации.

Евгений Пустошкин — клинический психолог, переводчик книг философа Кена Уилбера, исследователь-практик интегрального подхода.

Виктор Ширяев — преподаватель базовой осознанности, востоковед, интегральный практик.

Некоторые тезисы обсуждаемой книги:

Сегодня мы наблюдаем культурное явление, которое Эван Томпсон называет «исключительностью буддизма» (Buddhist exceptionalism) — это вера сторонников современной западной версии буддизма в то, что буддизм отличается от всех других религий: он основан на рационализме и эмпиризме, является своего рода «наукой ума», философией или образом жизни.

Томпсон утверждает, что современный, или модернистский, буддизм — это культурный конструкт, который сформировался, когда западные люди осмысляли буддизм. Для него свойственно преуменьшать традиционные ритуальные и метафизические аспекты азиатского буддизма и выдвигать вперёд философские и рациональные аспекты, а также личный медитативный опыт.

Проблема с восприятием буддизма как «науки ума», по мнению Томпсона, состоит в следующем: буддийские описания ума не являются ценностно-нейтральными описаниями, напротив, они основаны на ценностных суждениях о том, как нужно культивировать или трансформировать ум, чтобы достичь буддийской цели нирваны. Буддийские теории ума не дескриптивны, а нормативны (предписывают что-то, основанное на этических суждения) и сотериологичны — связаны с целью спасения или освобождения. Это не изучение вещей «как они есть» в нашем субъективном опыте, а трансформация нашего субъективного опыта в соответствии с определённым культурным проектом.

Наука в узком смысле — это публичное знание, основанное на проверяемых эмпирических наблюдениях и рациональных принципах, в отношении которых достигнуто межсубъективное согласие. В науке существует множество конкурирующих теорий. Наука включает не только сложные эксперименты и технологии, но и эпистемологию, логику, лингвистику. Религии же — это прежде всего социокультурные практики, производящие смысл, в том числе чувство трансцендентного. Религии не объясняют вселенную, как делает наука. Они создают смысл посредством ритуалов, сообществ, текстовых традиций и ищут объяснения для ключевых событий жизни (рождение, смерть и др.).

Буддийские теории ума, считает Томпсон, не были сформулированы как научные гипотезы и в текущем виде не могут быть подвергнуты научной проверке. Они не свободны от традиционной риторики, доктрин, буддийской метафизики. Это не независимые эмпирические эксперименты с независимой публичной проверкой.

Практика медитации — это социальная практика! Её позитивные или негативные эффекты выходят за пределы одного лишь мозга. Нейронаука сама по себе вообще ничего не может сказать про отсутствие «я», просветление или ценность медитации — всё это философские вопросы, выходящие за пределы сферы нейронауки.

Критикуя поверхностное мышление, догматизм, монологизм, наивный эмпиризм и наивную феноменологию, Эван Томпсон призывает к открытому диалогу и называет себя «хорошим другом буддизма». Он отстаивает идею космополитизма — взаимоуважительного диалога и сотрудничества при сохранении разных точек зрения, убеждений, культурных различий.

Let’s block ads! (Why?)

Новацен и киборги на безжизненном пустыре: критика Джеймса Лавлока

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Книгу Джеймса Лавлока «Новацен: Грядущая эпоха гиперразумности» (Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence, 2019) я приобрёл в Лондоне, в книжных магазинах которого она в тот момент была выставлена среди новинок. Данное произведение представляет собой скорее 160-страничное эссе (разделённое на несколько глав-подразделов) и раскрывает предполагаемый Лавлоком сценарий стремительно надвигающегося будущего. Будущего, в котором нам не будет места, но место будет гиперразумным «киборгам» (в понимании Лавлока киборги — это «разумные электронные машины», лишённые всего биологического1).

Примечательно, что Лавлок, легендарный создатель гипотезы Геи (встречается также написание «Гайя»), написал эту книгу в возрасте 99 лет. А на момент прочтения мною этой работы ему исполнилось 100 лет! Это настоящий долгожитель, сохраняющий трезвость ума и продолжающий активно соучаствовать в общечеловеческой рефлексии.

В плане языка книга ясная, читается легко. Есть интересные и даже неожиданные тезисы, соответствующие авторитетному статусу Лавлока как мыслителя. В этом смысле претензий нет. Серьёзные претензии, однако же, у меня возникли к содержанию и общему посылу данной работы (прошу рассматривать мой критицизм не как проявление неуважения к мэтру, а как общее возражение против некоторых аспектов позиции, пропагандируемой им и многими другими футурологами постгуманистического толка). Но обо всём по порядку.

Джеймс Лавлок, «Новацен». Выходные данные: Lovelock J. (with Appleyard B.). Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence. Allen Lane, 2019. ISBN: 978-0241399361

Джеймс Лавлок, «Новацен» (2019). Выходные данные: Lovelock J. (with Appleyard B.). Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence. Allen Lane, 2019. ISBN: 978 – 0241399361

Джеймс Лавлок является британским учёным-изобретателем, сотрудничавшим с NASA и другими ведущими организациями, естественнонаучником, автором множества патентов.

Сам себя Лавлок определяет, скорее, как изобретателя-эмпирика, занимавшегося решением прагматических задач, а не учёного-рационалиста (ибо учёные зачастую занимаются доказательством, почему какую-то задачу нельзя решить с точки зрения существующих «законов»). К примеру, в «Новацене» Лавлок описывает, как в 1950-е «в результате нелинейного интуитивного озарения» (этим автор подчёркивает крайнюю важность того факта, что есть иная, более нелинейная формы познания-мышления, отличающаяся от «аристотелевской логики») он изобрёл электронный детектор для газовой хроматографии. Этот детектор мог обнаруживать мельчайшие количества химических соединений. В 1971 году он отправился в южноатлантический регион и при помощи этого устройства обнаружил в атмосфере загрязнение хлорфторуглеродами (ХФУ), которые использовались, помимо всего прочего, в производстве холодильников. Это открытие позволило доказать, что загрязнение ХФУ распространилось в глобальном масштабе (оказывая разрушительное влияние на озоновый слой). В конечном счёте эти органические соединения были запрещены.

В 1974 году Джеймс Лавлок в сотрудничестве с микробиологом Линн Маргулис предложил концепцию системы Геи (Gaia hypothesis). Почти сразу же эта концепция была подхвачена и искажённо истолкована (как отмечает, к примеру, Кен Уилбер) последователями нью-эйджа и спиритуалистических направлений «зелёной волны» в качестве идеи о глобальном планетарно-экосистемном сверхсознании (причём возведённом в статус некоего имманентно-сакрального божества или «богини»). В действительности гипотеза Геи представляет собой нечто вроде естественнонаучного синергетического видения планетарной биосферы как единого взаимосвязанного целого. Речь о комплексной живой адаптивной сверхорганизмической системе, где биологическая жизнь оказывает непосредственное влияние на неорганические аспекты среды, тем самым адаптируя под себя условия жизни на планете. Причём изначально Лавлок говорил, прежде всего, о слое микроорганизмов (прокариот), опоясывающем Землю и активно участвующем (и участвовавшим сотни миллионов лет) в формировании планетарной среды.

Обложка книги Джеймса Лавлока «Гея: Новый взгляд на жизнь на планете Земля» (Gaia: A New Look at Life on Earth, 1987)

Обложка книги Джеймса Лавлока «Гея: Новый взгляд на жизнь на планете Земля» (Gaia: A New Look at Life on Earth, 1987)

По сути, Лавлок проявляет себя — по крайней мере, на страницах «Новацена» — как весьма отдалённый от мистицизма системный мыслитель, фокусирующийся преимущественно на перспективе третьего лица, применённой к коллективному биосферному аспекту (3-е л.*мн. ч.). Сам Лавлок отмечает, что сложносистемное ви́дение, необходимое для того, чтобы понять, ухватить идею системы Геи, далеко отходит от формальной и линейной логики. Такое видение представляет собою результат ухватывания многомерного нелинейного целого. Здесь можно отметить, что в терминологии Уилбера подобный уровень постформального мышления называется визионерской логикой (vision-logic); психолог Сюзанна Кук-Гройтер называет эти уровни зрелости сложносистемными стадиями (general systems stages). Однако Лавлоку это, по-видимому, неизвестно, и он, как упоминалось выше, говорит скорее об интуитивном и нелинейном озарении, а не ином уровне сознания.

В «Новацене» Лавлок примеряет на себя шляпу футуролога, хотя некоторые критики его работы называют его выкладки скорее концепциями фантаста средней руки. Если вкратце, он постулирует, что изобретение парового двигателя дало начало эпохе антропоцена, когда человечество научилось экстрагировать энергию солнца из ископаемых (в первую очередь, угля) и распространило свои технологии по всей планете. Но теперь мы на пороге новой эпохи, предварительно названной им новаценом. Это, разумеется, эпоха гиперразумных машин. Эти машины, по мнению Лавлока, быстро в своём интеллекте оставят позади человека, и мы станем вскоре чем-то вроде бесперспективного ископаемого: породив новую форму разумной жизни, сами мы сойдём на нет из-за внутренне присущих нашему виду несовершенств. Тягаться с киборгами мы не сможем. Нам суждено довольствоваться скромной ролью родителей более совершенных форм бытия. Наши «гиперразумные потомки» едва ли будут о нас помнить, а нам как виду суждено исчезнуть, вымереть, подобно динозаврам.

Постер к док. фильму «Антропоцен: Эпоха людей» (2018)

Постер к док. фильму «Антропоцен: Эпоха людей» (2018)

Благодаря очевидной гиперразумности этих машин они не станут уничтожать человечество, так как для выживания в условиях необходимости сохранения температурного баланса на планете (в ситуации разворачивающегося экологического кризиса, а также старения Солнца) машины и люди вынужденно будут кооперировать в рамках общей системы Геи. Машинам будет нужна союзническая помощь людей, так как материал, из которого они будут вначале делаться, так же чувствителен к температуре среды, как и биологические формы жизни. При выходе температурного баланса на планете за определённый рубеж наступит стремительная цепная реакция и никакая форма жизни не сможет здесь существовать (+50°C — средняя температура поверхности океана, представляющая собой, согласно Лавлоку, абсолютный максимум, за которым возникнут условия невозможности существования, причём у машин здесь не будет никаких особых преимуществ перед человеком; другими важными порогами являются +15°C, сегодняшняя температура, превышение которой приведёт к чему-то вроде стерилизации океана, и +40°C — температура, которая вызовет серьёзную цепную реакцию «парникового эффекта»… однако Лавлок считает, что такой катастрофический сценарий всё же маловероятен).

Времени на возрождение жизни (особенно разумной) в случае её тотального уничтожения попросту не хватит, так как излучение солнечной энергии стало значительно более интенсивным, чем миллиарды и сотни миллионов лет назад. Это изменило и температурные условия, с которых должна стартовать новая жизнь. Так что жизни остаётся только эволюционировать дальше… (Пока же, чтобы стабилизировать благоприятную среду, нам следовало бы, по мнению Лавлока, перейти на атомную энергию как наиболее компромиссный, эффективный и экологически безопасный вариант, что поможет предотвратить повышение температуры на планете.)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Лавлок делает упор на то, что мы всё же одиноки во вселенной. В NASA он разрабатывал методологию оценки вероятности жизни на планетах солнечной системы, — видимо, это сильно повлияло на его интерес к этому вопросу. По мнению Лавлока, вероятность стечения обстоятельств, чтобы где-то ещё произошло формирование жизни, невероятно низка. Более того, если бы до человечества где-то возникла разумная цивилизация, она бы давно уже обнаружила человечество и проявила себя. К тому же единственный путь эволюции, по его мнению, это переход от углеродных форм жизни к неуглеродным, например, кремниевым электронным формам, которые более разумны и совершенны. Мы бы давно уже встретили этих внеземных киборгов, достигших сингулярности в своих местах обитания.

При всём этом Лавлок называет себя сторонником антропного космологического принципа. По сути это идея о том, что коль скоро разумная, сознающая жизнь по факту всё же возникла в столь невероятных условиях во вселенной, а именно — на планете Земля (представляющей собой, несомненно, естественное продолжение вселенной), то вселенная как таковая должна быть по внутренней своей структуре предрасположена к формированию разумной жизни. В интегральной философии Уилбера говорится о градиенте, или уклоне, Космоса в сторону эволюционного Эроса, или творческой самореализации Духа путём самотрансценденции. Взгляд Лавлока не настолько целостен и всеобъемлющ, как у Уилбера, но антропный принцип указывает в некоем сходном направлении.

Джеймс Лавлок

На самом деле в книге «Новацен» Лавлок выступает как отъявленный редукционист и флатландец. Судьбоносная ошибка Лавлока состоит в том, что он приравнивает сознание к разумности (intelligence), связанной с вычислительными мощностями, не понимая, что сознание, прежде всего, это сознавание, интериорность, глубина или квалия внутреннего мира сознаньевости. В итоге в попытке помыслить дальнейший шаг эволюции, которая, согласно антропному принципу, способствует возникновению разумной (то есть сознающей) формы жизни он ошибочно считает киборгов-роботов наделёнными сознанием существами; естественным продолжением органической эволюции; следующим, более совершенным этапом.

Но никакой квалии у киборгов нет и едва ли таковая у них возникнет, сколь бы ни фантазировали мы об этом, желая вдохнуть жизнь в кибернетического голема, уподобившись то ли колдунам, то ли самому творцу мироздания. Киборги — это рукотворные артефакты (пусть и самоорганизующиеся), лишённые того, что Уилбер называет внутренними квадрантами, или интериорностью (interiority). Иными словами, они лишены субъективности и межсубъективности — в широком смысле этих понятий. В этом аспекте взгляд Уилбера более уравновешен: он говорит о перспективе расширения способностей человека технологиями, а не о скоропалительной полной замене биологических мозгов электронными транзисторами (будь то через загрузку сознания в электронные носители, как представляют себе некоторые трансгуманисты, или же просто через отмирание биологических видов, которые будут заменены кибернетическими системами).

Увы, будущее, описанное Лавлоком, достойно разве что сериала «Чёрное зеркало». В одном из эпизодов этого сериала показан мир спящих несознающих кибернетических систем, уничтоживших последние остатки человечества. Это выжженная земля, лишённая всякой глубины, всякого сознания, эффективная безжизненная машинерия.

Примечательно, что редукционистские гипертрофированные прогнозы сторонников «киборгизации» в отношении искусственного интеллекта критикуют и авторитетные специалисты в сфере технологий, такие как Кевин Келли, сооснователь известного технарского журнала «WIRED» и автор книги «Неизбежно», на русском языке опубликованной издательством «Манн, Иванов и Фербер». Статья Келли «Миф о сверхчеловеческом искусственном интеллекте» (The Myth of a Superhuman AI, 2017 [оригинал. на англ.]) посвящена тому, что он вместе с редакторами «WIRED» остроумно назвал the AI cargo cult — «карго-культ искусственного интеллекта [ИИ]».

Келли последовательно разбирает и деконструирует распространённый сегодня «символ веры» о грядущем рождении «сверхчеловеческого ИИ», не отрицая при этом колоссальной роли, которую будут играть — и уже играют — эти технологии в нашей жизни. Это кредо, как отмечает Келли, некритично исповедуют и воспроизводят такие известные деятели, как Илон Маск, Рэй Курцвейл, Сэм Харрис, Билл Гейтс и др. Включает оно такие убеждения:

  • ИИ уже становится умнее нас, и его мощь растёт экспоненциально.
  • Мы создадим ИИ общего назначения, похожий на наш собственный.
  • Мы способны создать человеческий интеллект [разум] на базе кремния.
  • Интеллект способен расти без ограничений.
  • После взрыва сверхинтеллекта [или сверхразумности] он поможет нам решить все наши проблемы.

Себя Келли объявляет еретиком, возражающим этому «ортодоксальному канону», и предлагает пять еретических утверждений, которые, на его взгляд, имеют под собой больше оснований:

  • Интеллект [intelligence — «разум», «разумность»] не одномерен, поэтому концепция «умнее людей» не имеет смысла.
  • Ни у людей, ни у ИИ нет сознания общего назначения.
  • Эмуляция человеческого мышления на других носителях будет ограничена стоимостью его создания.
  • Размерности интеллекта не бесконечны.
  • Интеллект — всего лишь один из факторов прогресса.

В этой замечательной статье он призывает быть более осторожными в заявлениях и проделать необходимую работу по комплексному осмыслению таких понятий, как «разумность» и «сознание», о которых мы знаем необычайно мало. К слову, сам Келли является одним из немногих футурологов и экспертов в сфере технологий, знакомых с уилберовским интегральным подходом (см. беседу между ним и Уилбером «Исследуя техниум: технология, эволюция и Бог»).

Кевин Келли (сооснователь журнала «WIRED»)

Кевин Келли (сооснователь журнала «WIRED»)

Ни Лавлок, ни трансгуманисты (в чьих концепциях интегральный философ Майкл Зиммерман подметил ярко выраженные религиозные мотивы) в большинстве своём не понимают проблемы сознания и духа вообще. Сознание представляется им или в третьем лице как просто компутационные способности, или, если в первом лице, в лучшем случае как некое одномерное плоское (гипер)рационализированное присутствие, возведённое в абсолют, — в шутку это можно назвать «рацио на стероидах». Между тем нам уже известно благодаря интегральным исследованиям сознания и таким дисциплинам, как эволюционная психология, психология (вертикального) развития и психология состояний сознания: то, что мы считаем сознанием — наше обыденное рассудочное разумение — есть, по выражению Уильяма Джеймса, лишь специфический подвид сознания, отделённый тонкой плёнкой от многообразного потенциала иных форм сознания. Это узкая полоска спектра, тогда как полный диапазон пространства сознания включает в себя колоссальные, неведомые объёмы глубины и интенсивности (порою прозреваемые человеком в пиковых опытах).

Ключевым свойством сознания является не способность к вычислениям и решению проблем, а сам простейший факт сознающего бытия, сознавания, бытийной «самоосвещённости». Уилбер утверждает, что Декарта неверно поняли, сведя его максиму cogito ergo sum к рассудочному мышлению и ratio. Декарт, если глядеть в корень, в действительности имел в виду нечто более непосредственное: не «мыслю, следовательно существую», но «сознаю, следовательно существую». Сознавание есть неоспоримый datum бытийности, существования, жизненности Космоса. Оно вшито в ткань вселенной настолько, что от него не отделаться простой редукцией разумности к вычислительным способностям. Наша попытка вдохнуть жизнь в кибернетические куклы должна учитывать эту бездонную тайну сознания, раскрывающую перед нами многообразие внутренних пространств.

И тут имеет смысл отдельно остановиться на одном моменте. В глаза бросается эмоционально-аффективный тон обсуждаемой нами книги Лавлока. Автор буквально пишет, мол, дорогой человек, ты живёшь на престарелой планете и сам ты престарелый вид. Тебя ожидает исчезновение. Здесь нечего переживать, что ты удостоен такой скромной чести быть прародителем более совершенной расы разумных существ. Пришла пора уступить дорогу. Поскольку эти слова написаны 99-летней рукою, трудно не подозревать автора в проецировании собственной неумолимо надвигающейся смертности на всё человечество в целом — то есть в необоснованном масштабировании её до целого человеческого вида или даже целой категории сознающих существ («углеродных форм жизни»).

Кен Уилбер, «Проект Атман» (ориг. издание)

Мысль унести с собой в могилу всё человечество разом, — по крайней мере на уровне концептуальной фантазии, — прикрыв это мнящимся автору рождением нового, более совершенного вида неуглеродных разумных существ, возможно, служит Лавлоку некоторым интеллектуально-рационализирующим утешением перед надвигающейся завесой Неведомого, чем-то вроде «атманической проекции». («Проект Атман» — это термин, введённый Уилбером в одноимённой книге для обозначения форм деятельности по избеганию осознавания смертности индивидуального «я». Таким образом личность замещает интуицию подлинно бессмертного измерения надличностного духа [санскр. атман]. Замещение производится чем-то символическим, ограниченным и временным, на что индивид проецирует некую «бессмертную сверхценность» в попытке справиться с базовой экзистенциальной тревогой.)

В действительности в космических масштабах наша цивилизация всё ещё очень юна, по крайней мере в плане своей психологической зрелости. Мы пытаемся создавать интеллектуальные технические системы и грезим о демиургических способностях вдыхать в них подлинную жизнь («разумность»), но системам этим очень далеко хотя бы до статуса Пиноккио — этого сказочного деревянного киборга-буратино, жаждущего стать настоящим человеком. У наших кремниево-электронных творений практически нет ни единого шанса обрести подлинную разумность-как-сознаньевость хотя бы потому, что пока что исследователи опираются на философию «упс, авось да получится»: авось в условиях нашего тотального невежества о природе сознания каким-то образом наличие самообучающихся алгоритмов у кибернетических систем вдруг приведёт к тому, что они начнут себя сознавать, то есть обретут «эмерджентное» свойство сознаньевости, или квалии.

(Гораздо выше, на мой взгляд, вероятность, что свойство протосознания, а возможно — и полноценного сознания, будут иметь «живые программируемые организмы». Создание таких организмов-артефактов, о котором было объявлено в январе 2020, порождает целую плеяду «неудобных» биоэтических вопросов. Механические «кремниевые» роботы — «киборги» в понимании Лавлока — вряд ли когда-нибудь будут обладать квалией, или живым внутренним сознаванием, в особенности если исследователи продолжат подходить к вопросу сознания сугубо редукионистски, как это происходит повсеместно сейчас. Однако по-настоящему живые, можно сказать — животные, гибридные роботизированные организмы имеют все шансы на бытие, протосознавание… а следовательно — и страдание от экзистенции. Вот здесь и будет важен критерий разумности: чем разумнее существо, тем меньше морального права мы имеем на его эксплуатацию и тем выше вероятность, что ему будет присуща интуиция свободы или хотя бы, выражаясь павловскими терминами, «рефлекс свободы». К тому же, хотя и планируется, что эти живые биороботы будут использоваться в медицине, в будущем также могут наблюдаться и опасные злоупотребления такого рода технологиями — как сознательные, так и непреднамеренные, — приводящие к биотехногенным катастрофам. Человечество отчаянно нуждается в подлинно интегральной биоэтике для того, чтобы приступить к сколь-нибудь адекватной проработке этих вопросов. Иначе мы рискуем сотворить себе реальность, мало чем отличающуюся от кроненбергианского хоррора.)

Таким образом, юности нашей человеческой цивилизации характерно то, что мы пытаемся решать такие сложные вопросы, как создание новых форм жизни или «разумного» искусственного интеллекта, не опираясь хотя бы на все накопленные человечеством знания о природе и структуре психики, сознания, духа (не говоря уже о проведении собственных авангардных исследований, опираясь на эту интегральную тотальность познаний). Вместо того чтобы провести экстенсивную интеграцию всех человеческих знаний, трансформировав при этом собственное разумение, собственное сознание, своё чувствующее сознавание (сделать то, к чему призывает интегральный метаподход), — создав при этом сообщества преобразованных практиков, активно вовлечённых не только в исследовательские процессы, но и в общественно-экономическую деятельность на планете, — наши учёные, инженеры и публицисты пытаются кавалеристским наскоком и «не снимая ковбойских сапог» штурмовать бастионы тайны вселенских масштабов — тайны сознания, внутреннего измерения объективного духа. Они это делают, всецело игнорируя мудрость, накопленную за последние тысячелетия2 (но ещё толком не осмысленную) человеком как видом действительно сознающих и социальных существ.

Проблема недостаточной цельности наших познаний ведь не в том, что мы не овладели всеми семиотическими означающими — не выучили всех классификаций и не прочитали все основные философские и психологические нарративы, написанные в разных культурах на разных языках и в разные времена (чего мы, впрочем, тоже не сделали). Проблема не в нарративно-дискурсивном знании, а в знании парадигматическом, воплощённом, экзистенциально преобразующем, обретаемом через стяжание и интериоризацию мудрости.

Нам и нашим исследователям-практикам ещё только предстоит осуществить неминуемо длительное странствие по раскрытию непосредственного доступа к референтам этих многообразных означающих (таких знаков, как «сознание», «психика», «разумность», «дух» и даже «бессознательное»). Только тогда, в результате многообразных трансформаций сознания (что включает в себя не только когнитивно-интеллектуальную, но и чувственно-эмоциональную и телесную формы бытия), смогут наши мудрецы грезить в своих мечтах о корректных означаемых при встрече с соответствующими полифоническими знаками-загадками.

Ситуация юности нашей цивилизации такова, что сегодня подавляющее большинство лидеров мнений (будь то в науке, культуре, обществе или искусстве) даже ещё и не начинали этого длительного странствия, а уже фантазируют и навязывают нам апокалиптические прогнозы, связанные с самой сердцевиной того, что значит быть-в-мире. Они поучают человечество прямыми экспертными рекомендациями, уподобляясь, тем самым, «слепым поводырям слепых». Их прогнозы, подобно пелевинским психическим химерам, раздаются в эхо-камерах как массовых, так и специализированных медиа (чьи послания навязчиво предъявляют себя нам со всех сторон), оглушая наш здравый смысл и мешая расслышать тончайшие звучания подлинно глубокой, а посему — редкой, мысли.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Большое переосмысление: трансцендируя и включая прошлое

Журнал «Эрос и Космос» продолжает публикацию цикла статей архитектора, урбаниста и критика Питера Бьюкенена, которые посвящены интегральному подходу к архитектуре. Впервые эти статьи увидели свет на английском языке в одном из старейших и наиболее влиятельных архитектурных журналов в мире «The Architectural Review». Опубликовав ранее третью и четвёртую статьи, мы переходим к пятой, в которой автор приглашает нас погрузиться в исследование прошлого (и настоящего) архитектуры. Перевод выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос». Редакция благодарит предпринимателя Антона Блинова и его друзей за финансовую поддержку этого переводческого проекта.

Хотя лучшие модернистские архитекторы черпали вдохновение в архитектуре прошлого — в особенности, но не только, народной, — большая часть их оправдательной риторики касалась таких вещей, как избавление от изжившего себя исторического наследия и начало новой жизни с самых основ. В обстоятельствах той эпохи это было совершенно понятно — и не дело не только в новых материалах и технологиях, которые стали доступны, и новых функциях, которым нужно было соответствовать. Необузданный эклектизм размывал смысл исторических мотивов, которые порой громоздились друг на друга с неистовой избыточностью, столь сильно стеснявшей интерьеры, что они буквально подавляли непосредственность и свободу передвижения. После Первой мировой войны почтительное отношение к статусу и символам, которые его отражали, также заметно сходило на нет. Ещё раньше те, кто вернулся назад, пожив некоторое время в колониях, познакомились с удовольствиями более непринуждённого образа жизни, в том измерении между внешним и внутренним, которое мы находим, проводя время на веранде. И поскольку работники сельского хозяйства переехали на фабрики, солнце и свежий воздух стали жизненно важными факторами для здоровья и активного отдыха. Их массовая популярность подтверждает замечание Маршалла Маклюэна о том, что мы смотрим на жизнь через зеркало заднего вида и способны в полной мере оценить только то, что уже стало для нас прошлым. Посещая дом, построенный и меблированный незадолго до становления модернистской архитектуры, трудно не испытать сильное желание очистить интерьер от всего хлама и раскрыть стены, чтобы впустить свет, солнце, виды и сделать прямой доступ в сад.

Освобождение от громоздких и ограничительных конвенций прошлого позволило модернистской архитектуре создать значительные инновации в стремлении к функциональности, гибкости и различным формам свободы. Однако, при том что многие из этих нововведений были скачком вперёд в архитектуре, они имели свои недостатки, некоторые из которых обсуждались в предыдущих эссе. Так, это касается зданий, к которым люди не могут сформировать отношение и которые не соотносятся с другими зданиями. Многие, особенно те люди, которые сами не являются архитекторами, сейчас сосредоточены только на этих негативных аспектах, в то время как некоторые архитекторы упорно и догматично цепляются за идеалы модернистской архитектуры. Однако представляется очевидным, что любая адекватная и идущая в ногу со временем архитектура будущего должна как опираться на всю предшествующую архитектуру, так и пересматривать её, извлекая уроки из ошибок модернистской архитектуры и подхватывая её достижения, а также обращаясь к архитектуре более ранних эпох и культур разных частей мира. Это согласуется с ключевой идеей интегральной теории, которую демонстрирует холархичная организация уровней внутри каждого квадранта, что эволюционное развитие предполагает не только изменение или поступательное продвижение, но и выборочную интеграцию лучших и наиболее полезных характеристик более ранних фаз развития. Только через этот процесс «трансценденции и включения» можно добиться вертикального повышения уровня (трансформационное развитие), а не горизонтального перемещения (просто изменение).

Архитектура является широкой дисциплиной, включающей в себя множество областей, поэтому, как правило, признаётся, что архитекторам требуется много времени, чтобы достичь зрелого этапа своей карьеры. Фрэнк Ллойд Райт и Ле Корбюзье, при том что оба были прекрасными архитекторами в юности, построили «Дом над водопадом» и капеллу Роншан, когда им было уже за шестьдесят. Умение ценить прошлое и учиться у прошлого — дело всей жизни, которому привержены искренние и серьёзные архитекторы. Поэтому любой краткий обзор некоторых из этих уроков, как, например, это эссе, по необходимости является очень беглым: он скорее призван побудить тех, кто ещё не решился по-новому оценить прошлое, сделать это, и напомнить лишь о некоторых из многих важных уроков, которые можно извлечь. Цель, как всегда в этих эссе, состоит в том, чтобы помочь нам в нашем стремлении к архитектуре, которая является более полной по спектру своих интересов, чем это принято сегодня, в которой мы можем чувствовать себя как дома и жить так, чтобы получать глубокое удовлетворение от выбора и качества получаемого опыта.

Язык шаблонов

Обложка русского издания книги «Язык шаблонов»

Ключевым образцом и ресурсом в любой подобной работе по извлечению уроков из прошлого является книга Кристофера Александера и соавторов «Язык шаблонов» («A Pattern Language»), которая хотя и периодически упоминается в архитектурных беседах и студенческих работах, но ещё не оказала того воздействия, которое она должна была бы оказать — скорее, её чаще встретишь на книжных полках широкого читателя, чем архитекторов. Шаблоны представляют собой физические приспособления или пространственное расположение, большинство из которых добавляют ещё одно измерение к тому, как можно использовать окружающую среду города; в книге они расположены в определённой последовательности, которая обеспечивает их взаимосвязь друг с другом. Хотя некоторые шаблоны, особенно относящиеся к строительству, могут показаться неубедительными, книга полна мудрых идей и представляет собой сборник дизайнерских решений и связок межу ними, которые уже давно доказали свою ценность. Знания в основном основываются на тщательном наблюдении за местами, несущими в себе связь с прошлым, которые не только хорошо функционируют, но и полны жизни: они дают место для активности людей и обладают неуловимым качеством, пронизывающим физические сооружения и формы окружающей среды — качеством, которое узнаётся по возникающему чувству — что-то в них трогает наше сердце или душу. (Это переживаемое качество относится к верхне-левому квадранту AQAL-модели).

Более того, язык шаблонов с его 253 шаблонами, каждый из которых может быть обыгран множеством способов, представляет собой видение окружающей среды, чрезвычайно богатое в смысле разнообразия потенциальных переживаний — что является прямой противоположностью значительной доли модернистской архитектуры и урбанизма. Такая окружающая среда поощряет жить полной и удовлетворяющей жизнью, от детства до старости, в обстановке, которая позволяет вам чувствовать себя как дома (опять же качество верхне-левого квадранта). Именно это зачастую не замечаемое измерение шаблонного языка делает его скорее подрывным и смотрящим в будущее, нежели реакционным — как многие ошибочно полагают. Даже архитекторы, сохраняющие восприимчивость к обаянию места, неохотно занимаются народной эстетикой и примитивной конструкцией, хотя разворачивающийся системный коллапс может заставить их это делать. Тогда сложнейшей задачей для архитекторов, если это вообще возможно, было бы воссоздание в более современной манере богатства и качества опыта, которое мы находим в языке шаблонов.

Страницы 620 – 621 из книги «Язык шаблонов». Издательство Студии Артемия Лебедева. Источник: artlebedev​.ru

Притягательность народной архитектуры

Многие шаблоны и их фотографии в «Языке шаблонов» относятся к народной или «анонимной» архитектуре. Модернистские архитекторы восхищались такими зданиями и окружающей их средой задолго до того, как Бернард Рудофски посвятил им выставку и книгу «Архитектура без архитекторов». Среди прочего, они восхищались непосредственностью в использовании доступных материалов, что кажется таким естественным и безыскусным в сравнении с профессиональной премодерной архитектурой. Эта, казалось бы, самовозникающая правильность достигалась почти бессознательно, но в то же время являлась результатом многовековой мудрости и постепенных улучшений методом проб и ошибок. Не спроектированные на бумаге, народные здания являются непосредственным ответом на то, что существовало до них — другие здания, ландшафт и микроклимат. На каждом из них лежит печать интимного личного знания строителей. Структура и конструкция открыто являют себя, так что вы можете легко понять и почувствовать здания. В результате посещение таких зданий оставляет очень трогательное впечатление, которое можно почувствовать даже при просмотре фотографий: образ жизни и среда обитания здесь тесно переплетены, что создаёт ощущение домашнего уюта и гармонии как с рукотворным, так и с природным миром. Историк Жакетта Хоукс писала, что английские деревни в окружающем ландшафте представляют собой высшую форму занятия любовью между человечеством и природой — прекрасный идеал, о котором следует помнить при проектировании.

Однако глубокая притягательность народной архитектуры — эстетическая и связанная с трогательными эмоциями, которые она вызывает (качества верхне-левого квадранта) — не должна делать нас слепыми к тому факту (а это легко упустить из виду, когда многие народные здания превратились в восхитительные места для отдыха), что она часто служила укрытием жизни, проходящей в тяжёлых условиях, без возможности выбора чего-либо иного, когда горизонт познания ограничивался локальным контекстом. Это напоминание о том, что до сих пор наше применение интегральной теории в основном ограничивалось квадрантами, и мы пока игнорировали то, как уровни внутри квадрантов отражают социокультурное и личностное развитие. К этой значительной части интегральной теории мы обратимся в одном из последующих эссе, поскольку все эти детали стоит вводить и применять постепенно.

Уроки для устойчивого развития

Неотложное стремление к устойчивому развитию придало новый импульс изучению народных зданий — как локальных, так и отдалённых. Этот опыт демонстрирует, как лучше всего использовать местные материалы и обеспечивать их долговечность, тем самым сокращая энергоёмкую транспортировку на начальном этапе строительства и сохраняя энергию, которая присутствует в зданиях. Как объяснялось в одном из предыдущих эссе, оценка стоимости полного жизненного цикла изменила наши представления об эффективности. Подход, ориентированный на лёгкость и эксплуатационные показатели готовых компонентов, когда мы стремимся сделать «больше с меньшими затратами», оказался пагубно недальновидным. Вместо этого критически важно оценивать все последствия использования того или иного материала или компонента — от добычи материалов до их транспортировки и обработки, затем процесса строительства и эксплуатации здания и до последующей переработки материалов или их возвращения в землю. В этом смысле даже тяжеловесные местные материалы всегда будут более эффективными, чем лёгкие высокотехнологичные. (Некоторые утверждают, что по мере прохождения пика добычи нефти, наряду с некоторыми сортируемыми и перерабатываемыми материалами, будут использоваться только местные материалы). Однако вполне вероятно, что, независимо от того, сколько столетий локального опыта придётся в сжатой форме преподавать для использования и изготовления местных материалов, современные компьютеризированные виды анализа и формирования материалов, конструкторские решения и общие принципы строительства также смогут привнести улучшения и повысить эффективность.

Использование местных материалов также даёт эстетические преимущества, которые способствуют устойчивому развитию, поощряя нас к бережному отношению к окружающей застройке и её сохранению. Они помогают укоренять здания в земле, из которой были взяты эти материалы, таким образом, что здания кажутся её частью и не нарушают ощущения органической целостности. И в отличие от материалов с высокой степенью обработки и синтетических материалов, таких как нержавеющая сталь, пластмасса и композиты, эти материалы несут в себе чувство жизни: структура дерева и камня показывает, как они медленно росли или оседали слоями, а их выветривание и износ фиксируют течение времени и использование, помогая нам взаимодействовать с ними и устанавливать более тесные отношения.

Народная архитектура может ещё многому нас научить, например, как лучше соответствовать локальному климату и микроклимату: как обеспечить открытость солнцу, а летом — тень; как пропускать лёгкую прохладу в здание и противостоять холодным ветрам; как использовать тепловую инерцию для стабилизации изменений температуры в умеренном климате — или минимизировать тепловую инерцию в тропическом климате, чтобы здания быстрее охлаждались после захода солнца. Сегодня мы можем с пользой изучать не только локальную народную архитектуру: в схожих биомах в разных частях мира часто разрабатываются решения, которые могут быть адаптированы к аналогичным условиям в других местах. Столетия экспериментов и усовершенствований в наше время может заменить сложное компьютерное моделирование, позволяющее достичь оптимальной адаптации заимствованных решений к новой местности.

Народное строительство также поучительно с точки зрения выбора расположения, а именно использования микроклиматических условий, наличия воды и оптимальной ориентации относительно солнца и ветра, а также с позиции предотвращения ненужного уничтожения пахотных земель. Поселения часто строились на скалистых или пустынных склонах, оставляя сельскохозяйственные угодья нетронутыми, в отличие от продолжающегося сегодня уничтожения этого ценного и быстро истощающегося ресурса. Поражает также то, как чутко народная архитектура может располагаться визуально: небольшая одинокая постройка виднеется у откоса, задавая новое согласованное звучание великолепному ландшафту.

В разное время и в разных местах на протяжении XX века предпринимались попытки создать современную версию народной архитектуры — относительно скромные по вложенным средствам здания, приспособленные под локальную культуру и условия, использующие местные материалы и ремесленничество, чтобы незаметно вписаться в окружение. Такие амбиции особенно похвальны в сравнении с сегодняшним чрезмерным акцентом на индивидуальном творчестве и личном стиле или рыночном бренде, так что знакомство с публикациями о современной архитектуре равнозначно посещению выставки дутых кумиров и сомнительных скульптурных излишеств. Большая часть североевропейского жилья конца 40-х и 50-х годов прошлого столетия была построена из местного кирпича, следуя существующей конфигурации улиц и путём обновления традиционных форм и планировки, с уважением к прежним объёмно-пространственных решениям. Следуя скандинавскому примеру, приоритет отдавался местному кирпичу и дереву — такова более человечная версия модернизма как современной формы народной архитектуры. Это был, вероятно, последний период, когда архитектура ещё сохраняла выдержанность и достоинство. Но, к сожалению, архитекторам, судя по всему, надоело покорно служить государству всеобщего благосостояния, и они захотели быть более «творческими» и выразительными, начав с брутализма и других форм в духе мачизма, а затем скатившись до архитектурных икон, параметризма и других антиурбанистических явлений нашего времени. На контрасте со всем этим даже новый урбанизм и неонародное строительство — скорее усреднённый, чем местный стиль с фальшивыми сельскими/традиционными формами, маскирующими современную конструкцию из импортного кирпича и бетонной черепицы, с вездесущими настенными и подвесными фонарями —кажутся почти приятными.

Смысл и место в истории

Различия между народной и исторической архитектурой иногда могут быть размыты и трудно определимы, однако даже несколько произвольное различение полезно для понимания тех уроков, которые мы можем отсюда извлечь. Хотя это не до конца верно, всё же народную архитектуру можно рассматривать как форму, распространённую в сельской местности и небольших городских поселениях, тогда как историческая архитектура, как правило, более урбанистическая и часто основывается на каких-либо строительных справочниках или создаётся архитекторами. В то время как народная архитектура является локальной по форме, деталям и используемым материалам, а также развивается довольно медленно, историческая архитектура зачастую следует стилям, созданным в других местах, и может быть подвержена довольно резким стилистическим изменениям (по этой причине провести её датировку значительно проще). Кроме того, последняя гораздо более разнообразна по своим функциональным типам, размерам и статусу зданий — вероятно, историческую архитектуру в целом могли себе позволить только более богатые люди и более престижные учреждения. Короче говоря, историческая архитектура отражает прогрессирующую социальную дифференциацию и ускорение культурных изменений.

Одним из наиболее значительных отличий является то, что историческая архитектура, в отличие от народной, имеет репрезентативное или риторическое измерение. Её характерный язык, особенно это касается сакральных зданий и тех, что имеют светскую значимость, часто возникает из стремления представить в более долговечных материалах более ранние и более эфемерных формы строительства. Так, считается, что прототипом колонн древнеегипетской архитектуры были связки стеблей папируса, а классическая греческая архитектура наследует более ранним постройкам из дерева. Некоторые древние кирпичные здания в Средней Азии рассматриваются как имитирующие более ранние строения, плетёные из тростника. В таких зданиях декоративными элементами могут быть изображения того, что когда-то было лишь временным украшением, например, цветочных гирлянд. Кроме того, части многих исторических зданий были сформированы таким образом, чтобы представлять человеческое тело и резонировать с ним: классическая колонна со своим энтазисом является суррогатом человеческого тела, испытывающего напряжение под тяжестью веса, а вертикальное окно предполагает присутствие человеческого тела, которое оно может обрамлять. Для нас здесь важно то, что, в отличие от современных зданий, историческая архитектура передавала смысл множеством способов, а также различными путями выстраивала отношения как с нами, так и с другими зданиями. Исторический город также представляет собой континуальную сеть мест различного характера — улицы и площади, парки и сады; вместе они формируют спектр доступных для горожанина переживаний и обеспечивают подходящие места и условия для всех типов учреждений.

В историческом городе все разнообразные учреждения, каждое из которых обогащает сложное устройство городской жизни, различаются если не по своим большим размерам и значимому местоположению, то, во всяком случае, по архитектурному языку и тому посланию, которое он несёт. Даже приезжий с первого раза может прочитать и понять город, быстро оценить его культурное богатство, разнообразие и типы городских учреждений. В этом есть что-то очень приятное, и это способствует большой притягательности исторических городов. Современный же город, напротив, развалился на части и потерял свои смыслы; не связанные друг с другом немые здания мало что выражают, и нам сложно что-либо почувствовать при виде этих абстрактных форм и гладких тонких материалов. Многие городские учреждения, от судов до крупных музеев, находятся в безликих стеклянных коробках или в вычурных скульптурных творениях.

Восстановление смысла является частью возрождения культуры, одной из масштабных коллективных задач нашего времени — захватывающей, но чрезвычайно сложной, о чём свидетельствует то, как попытки постмодернистской архитектуры наладить коммуникацию привели к поверхностным играм (угадайте цитату) и сценографическому китчу. Конечно, можно привести довод о том, что теперь, когда большинство людей умеют читать, риторическое измерение архитектуры может быть заменено большими знаками и что повседневной жизнью занимаются не физические структуры архитектуры и города, а электронные сети мобильной связи, интернета и GPS. Но встречный аргумент не менее или даже более убедителен: чем больше времени мы проводим в таких нематериальных мирах, тем больше мы жаждем физического присутствия и прямых контактов с чувственно богатой и осязаемой городской и архитектурной средой.

Аналогичным образом, поскольку ньютоновское представление о механистической Вселенной уступает место видению живой и творчески эволюционирующей Вселенной, возникает огромная жажда смысла и воссоединения с другими людьми и окружающим миром, а также исцеления и воссоединения нашего фрагментированного мира. Какую архитектуру это подразумевает, и можем ли мы создать архитектуру, которая будет захватывать наше внимание настолько, чтобы вызывать сильное ощущение места без каких-то репрезентативных измерений? Вопрос о выразительной форме и символизме, а также о смысле, который они могут в себе нести (нижне-левый квадрант), слишком сложен и проблематичен, чтобы рассматривать его дальше сейчас. Вместо этого мы можем затронуть несколько моментов касательно архитектуры, с которой мы способны выстраивать отношения и которая даёт ощущение места (верхне-левый квадрант). Эта тема также будет более подробно рассмотрена в одном из последующих эссе.

Фото: Philip Halling, CC licence

Историческая архитектура добавляет ко многим видам человеческой деятельности ритуальное измерение, которое усиливает опыт и повышает или превозносит его социальное значение, напоминая нам, что созидание и поддержание сообщества требует некоторой церемониальности. Простой пример — процесс входа в типичный исторический английский дом. Вы поднимаетесь по нескольким ступеням к утопленной «зоне», чтобы достичь широкой, отделанной парадной двери, расположенной под витиеватым арочным окном и защищённой выступающей крышей, опирающейся на пару прочных колонн. Весь процесс входа получается растянутым и торжественным, приветствия и прощания возвышаются до уровня почти публичных актов, разворачивающихся в этом подобии миниатюрного храма, который сам по себе является неподвижным местом, соединяющим общественное пространство снаружи и частное внутри. Сравните это с резким и незатейливым входом во многие современные дома, а ещё хуже с длительным неприятным передвижением по переходной галерее или грязному общему коридору с целью добраться до входной двери в типичном современном многоэтажном жилом доме. Сравните также современную лестницу, плотно зажатую в подъезде, с исторической, изящно спускающейся в пространстве, которая продлевает процесс вашего «эффектного появления» и даже добавляет ему шика. Все эти вещи продлевают время и усиливают переживание, повышая вашу осознанность относительно того, где вы находитесь и что происходит.

Возможно, наиболее важным вопросом является роль фасада в исторической архитектуре. Хотя модернистские архитекторы стремились к тому, чтобы экстерьер здания был элегантно пропорциональным, они отвергали другие композиционные соображения как косметический фасадизм, утверждая, что внешний вид должен просто отражать конструкцию (каркас и заполнение или что-то ещё) и её функции. Они просто игнорировали, и многие до сих пор это делают, тот очевидный факт, что фасад не только огораживает интерьер (их основная забота), но и формирует общественное пространство снаружи, которое он должен артикулировать и оживлять — и тем самым придавать ощущение места.

Принципиальное различие между современным и историческим зданием заключается в том, как последнее «удерживает» пространство перед собой. Это связано не только с тем, что возникает переплетение внутреннего и внешнего — благодаря аркадам, входам с портиками, нишам и т. д., — но также и с тем, как симметрия создаёт стабилизирующую ось и физиогномический шаблон исторического фасада. Роль симметрии, которую строгая модернистская догма также предаёт анафеме, нетрудно понять. Подумайте о том, как центральная ось замка втягивает в отношения с ним всю территорию, или даже как маленький сельский дом с осевым движением к нему может удержаться даже в горной местности, или как фасады, обращённые к городской площади, помогают закрепить её на своём месте. Роль физиогномического шаблона более тонка. Хотя это перестало быть правдой в течение XIX века, при анализе исторических фасадов они, как правило, формируют стабильный и не поддающийся упрощению шаблон, тогда как в случае более современных зданий мы имеем дело со скучной штамповкой. Таким образом, в то время как экстерьер современного здания — это просто ломтик колбасы, по которому бегло скользит глаз, будто провожая проходящий поезд, ряд исторических зданий подобен строю живых существ, каждое из которых направляет и удерживает наше внимание. Чувство жизни, которым наделены фасады, а также другие композиционные характеристики, к которым мы вернёмся позже, являются ещё одним способом, с помощью которого эти здания создают ощущение места.

Среди величайших уроков народной и исторической архитектуры следует выделить непринуждённое достижение гармонии — как между зданиями, так и между архитектурой и ландшафтом. Ключом к этому является повторение ограниченного набора типологий. Как правило, структура деревни или города состоит только из одной, или, возможно, двух основных типологий, из которых выделяются несколько зданий, такие как церковь и замок. Представьте себе красивый итальянский городок, расположенный на холме, или у озера, или у морского берега, где здания построены из простых прямоугольных блоков, со схожими окнами, ставнями, наклонами крыш и материалами. Или вспомните венецианские дворцы на берегу канала с их открытыми центральными аркадными галереями — повторяющийся тип, который приносит гармонию, несмотря на различия в размерах и стиле — как готическом, так и ренессансном. Или подумайте о деревне из рыбацких домиков белого цвета, расположенных вокруг залива и напоминающих барашки волн, которые рассыпались на берегу, создавая гармоничное целое моря, земли и зданий. Всё это контрастирует с современными престижными пригородами или приморскими курортами, где каждый архитектор стремится к новизне и уникальности, оскверняя некогда прекрасные пейзажи и превращая их в мозолящее глаза нагромождение форм и материалов. Неудивительно, что некоторые призывают к строгим правилам архитектурного дизайна в таких местах. При этом подобные комитеты эстетического контроля часто терпят неудачи, поскольку состоящие в них архитекторы оценивают каждое предложение по его собственным «достоинствам» или «качеству проектирования», уделяя недостаточно внимания картине в целом.

Модернизм и свободный план

При всём накопившемся к текущему моменту негодовании, стоит признать, что модернистская архитектура так или иначе должна была возникнуть, не в последнюю очередь потому, что она точно отражает образ мышления эпохи модерна, который мы разбирали в прошлых эссе. В ретроспективе она может оказаться ключевым переходным этапом, избавлением от лишнего и теперь уже неуместного риторического багажа, очищением перед началом реального возрождения, подобающего той эпохе, которая должна наступить после четырёх или пяти веков модерна. Её дар будущим архитектурам заключается во внимательном отношении (или даже инициировании) к современным моделям жизни и работы, в удовлетворении потребностей значительно расширившегося спектра деятельности, которая во многом осуществляется совершенно иным образом, чем в прошлом.

Модернистская архитектура также была и остаётся гораздо менее однородной, чем некоторые её характеризуют, у неё множество совершенно разных течений с независимыми источниками, которые иногда соединяются, а затем снова разъединяются. Общей для всех них является озабоченность функцией, хотя подходы к функции, в том числе функциональной гибкости, могут заметно отличаться. На самом деле функционализм, то есть формирование зданий вокруг строгого анализа функций и того, как их обслуживать, сложился задолго до появления модернисткой архитектуры, когда в конце XVIII века началось проектирование тюрем (паноптикум Иеремии Бентама) и больниц. Если тюрьмы были спроектированы таким образом, чтобы обеспечить лёгкий надзор за заключенными, то больницы строились с учётом притока свежего воздуха и отвода заражённого и застоявшегося воздуха и т. д. Это, таким образом, является весьма директивным подходом к функционированию, который диктует, как следует поступать, и не обеспечивает достаточной гибкости.  Модернистская архитектура, и в частности варианты свободного плана, который является одним из её основных понятий (наряду со свободной секцией, хотя и в меньшей степени), может рассматриваться как реакция на такой чрезмерно нормативный подход к функционированию, связанная со стремлением обеспечить выбор и гибкость в использовании.

Ещё одной заботой и инициатором свободного плана была обеспокоенность по поводу взаимосвязи между средствами и целями, экономия средств, которая фактически способствует достижению целей. Эта благородная забота была направлена на то, чтобы оправдать отчуждённый, серый и утилитарный минимализм жилых кварталов и офисных комплексов, которые сегодня являются одними из нелюбимых районов современного города. В настоящее время, однако, маятник иногда качается в столь же проблематичную противоположную крайность, поскольку звёздные архитекторы тратят огромные суммы на здания большой формальной сложности, которые работают не лучше, если не хуже, более скромных конструкций. Утверждается, что эти здания являются продолжением идеалов модернистской архитектуры, но на самом деле предают их. По сравнению с большими проектами более ранних этапов модернисткой архитектуры, кажется, что свободный план также находится под угрозой исчезновения. Нередко в студенческих работах и даже в архитектурных конкурсах или конкурсах на соискание наград не найти ни одного действительно хорошего плана (как его раньше понимали) среди десятков проектов.

Целью свободного плана является как достижение наиболее подходящего расположения функций в пространстве, так и обеспечение определённой гибкости в том, как эти функции выполняются. Разные архитекторы применяли различные подходы к гибкости и предлагали её в различной степени. Примеры варьируются от «универсального» пространства с решеткой Миса ван дер Роэ, которое предполагает возможность максимальной перепланировки, как это широко применяется в офисном дизайне, до строго продуманных жилых планов Ганса Шаруна, где положение каждого предмета мебели точно определено. Другим подходом является разграничение «обслуживаемых» и «обслуживающих» помещений (последние включают вертикальную циркуляцию, туалеты и воздуховоды), разработанное Луисом Каном для лабораторий Richards Medical Research и Salk Institute. Этот подход был подхвачен и развит в рамках ряда проектов, таких как химические лаборатории Бирмингемского университета и Университет Лафборо, выполненных компанией Arup Associates. Ещё один подход был разработан Германом Хертцбергером, в котором он использует перекрывающиеся пространства и формы, которые провоцируют вас на поиск потенциальных применений, а не задают их.

Классический свободный план можно рассматривать как состоящий из двух стадий концепции, которые обычно разрабатываются вместе в многоступенчатом процессе проектирования: во-первых, целесообразное размещение функций в пространстве; во-вторых, минимальное архитектурное определение и разделение этих видов использования. Функции или типы деятельности располагаются таким образом, чтобы они в наибольшей степени соответствовали друг другу и путям передвижения, а также пространству снаружи с его видами, солнцем и воздухом. Это предполагает нечто большее, чем поиск соответствующих функциональных связей, поскольку взаимоотношения и расстояния между типами деятельности, а также последовательность, в которой они пересекаются, усиливают и даже определяют их характер и в определённой степени придают им смысл.

Архитектурные решения позволят дополнительно определить характер пространства, обеспечив приватность, уровень освещённости и т. д., предложить его использование, уделяя должное внимание экономии материалов и разделению функций только тогда, когда это необходимо. Последний момент важен, потому что одним из свойств свободного плана является текучее взаимодействие (то, что Рем Колхас метко назвал бы каталитическим взаимодействием) между тем, что раньше было бы изолированными функциями, и это порождает новые функции, а также гибкость в их выполнении. Искусство великих практиков свободного плана, к которым Колхас всё же не относится, заключается в нахождении точного баланса, когда осмотрительно используемые формы предполагают и минимально разделяют виды деятельности, не допуская их чрезмерного определения. В этом смысле в большинстве более поздних работ Миса (исключениями являются Вилла Тугендхат и некоторые предложения по зданию суда) делается слишком мало, а у Шаруна — слишком много.

Отличным примером свободного плана является первый этаж непостроенного яхт-клуба в Рио-де-Жанейро, спроектированного Оскаром Нимейером. Здесь заранее определённое прямоугольное пространство под мягко изогнутой крышей минимально артикулируется для размещения целого спектра активностей в идеально продуманной последовательности и соотношении друг с другом, а некоторые элементы изогнуты для придания динамизма пространству и установления отношений с людьми, которых они направляют и подталкивают. Приближаясь и входя внутрь, можно увидеть впереди море, а через щель в полу открывается вид на пришвартованные яхты. Справа — место для отдыха с более интимными зонами у галереи и под ней. Повернув налево, вы встречаете изогнутую стену, проходите между людьми в баре и теми, кто сидит за столиками с видом на залив, чтобы затем оказаться посреди ресторана — ночного клуба.

План яхт-клуба Оскара Нимейера (сверху) и план библиотеки Алвара Аалто (снизу)

Поучительным контрастом является совершенно иной модернистский план —план библиотеки Рованиеми Алвара Аалто. Он также спроектирован с впечатляющей точностью вокруг красиво срежиссированного маршрута. Однако, в соответствии со своей функцией, виды деятельности здесь определяются менее гибко, и, в силу иного климата, здание более закрыто и освещается верхним рядом окон, в отличие от яхт-клуба, который по сторонам оставлен открытым для прибрежного ветра.

Вместо того, чтобы условно разделять имеющийся объём, обвивающий экстерьер библиотеки будто создаётся движением и деятельностью внутри, а также скульптурными потоками света, исходящими от больших окон. Из тамбура вы скользите по плиточному полу, чтобы затем успокоиться, ступив вглубь библиотеки. Веерообразная форма библиотеки искажается, почуяв ваше присутствие. Действительно, задняя стена как будто раскрывается наружу в ответ на ваше движение и давление вашего взгляда, когда вы входите в зал, подобно тому, как мыльный пузырь растягивается, если на него подуть. Хотя изогнутые элементы яхт-клуба стимулируют движение пространства и людей, здание также в каком-то смысле пятится от вас. Напротив, взаимодействие, которое вызывает библиотека, гораздо более интимное. И дело не только в возможности опереться на тянущиеся столешницы, в том числе те, которые образуют столы для чтения, примостившиеся у книжных полок в утопленной читальной зоне. По мере того как формы здания ведут вас через него, тактильные элементы попадают в руки именно там, где вы к ним тянетесь, и вы словно формируете здание своим движением и взглядом.

Иллюзия интимного участия в формировании здания создаёт необыкновенное ощущение сопричастности к нему. Так что если яхт-клуб представляет собой «эмансипационный» функционализм, в котором использование свободно и лишь частично определено, то библиотека является примером «партиципаторного» функционализма, который призван создать ощущение, будто само ваше присутствие формирует пространство. Это лишь два из нескольких подходов к обслуживанию функций и установлению отношений с человеком в модернистской архитектуре, многие из которых сейчас в значительной степени забыты и нуждаются в переоценке.

Тот факт, что мы ограничили обсуждение модернисткой архитектуры главным образом планом, подразумевает, что её сильные стороны заключаются во внутренней организации. Однако внешнее пространство, которое зачастую было просто неопределённым и второстепенным, лишённым артикуляции и живости, остаётся её большой слабостью. Если добавить сюда тот урон, который был нанесён нашим городам и ландшафтам, то всё это привело к неизбежной отрицательной реакции на модернистскую архитектуру и призывам уделять больше внимания контексту и сохранению исторических зданий, и как следствие совокупности факторов — к постмодернизму. Однако та архитектура, которая выступила против редукционистской модернисткой архитектуры и тем самым способствовала возникновению постмодернизма, а также поздняя модернистская архитектура, находящаяся под влиянием постмодернизма, как правило, является более интересной и поучительной, чем архитектура собственно постмодернизма. В следующем эссе мы более детально рассмотрим некоторые из этих архитектурных примеров, а также подробно остановимся на работах нескольких великих мастеров модернистской архитектуры.

Let’s block ads! (Why?)