Философия

О недвойственности в сутрах махаяны

Журнал «Эрос и Космос» предлагает вниманию читателей небольшой материал, который сложился из заметок и переписки Сергея Гуленкина и Виктора Ширяева в фейсбуке. Мы посчитали, что эти размышления оказались удачным заходом к важной теме недвойственности в раннем буддизме махаяны (и не только), немного их дополнили и будем рады в дальнейшем развивать эту дискуссию.

Вималакирти. Середина VIII в. Фрагмент росписи стены пещеры буддийского храма в Дуньхуане

Сергей Гуленкин —  преподаватель йоги и медитации, редактор, переводчик.

Виктор Ширяев — преподаватель базовой осознанности, востоковед, интегральный практик.

Сергей Гуленкин: Благодаря прекрасному курсу Майкла Оуэнса и Майкла Тафта я недавно погрузился в изучение махаянской Вималакирти нирдеша сутры. Эта сутра уникальна тем, что её главный герой — мирянин и обитатель столичного города Вайшали, такой «бодхисаттва в городе», который с искрометным юмором открывает всем — от посетителей борделей и игорных домов до монахов и бодхисаттв — суть недвойственности (тема, к которой редко настолько подробно обращаются буддийские сутры). Временем создания сутры считается примерно 100 год н. э., и меня в такие моменты всегда поражает, какой невероятный уровень сознания и художественного вкуса был у некоторых людей так давно.

В начале сутры Вималакирти даже специально «заболел», чтобы устроить весь последующий перформанс. Правда, для него это не проблема, ведь, как становится ясно в дальнейшем: «Говорят: „Это — блаженство, это — неблаженство“. Это двойственность. Кто лишён всяких расчётов на обретение и, постигнув, что ум сходен с пространством, ни к чему не привязывается, тот входит в недвойственность».

Суть тонкого понимания недвойственности в этой сутре можно попробовать сформулировать так: деление на двойственное и недвойственное само по себе есть двойственность. И так с любой парой. Например: чистое и нечистое. Нечистое — это делить на чистое и нечистое, полагать это разделение реально существующим. Таким образом, у чистого нет противоположности, это скорее что-то запредельное нечистому. Возможно, о чём-то подобном говорил Джидду Кришнамурти, утверждая, что у свободы, у любви в действительности нет противоположности.

Любопытно в сутре разворачивается и тема отношения к телу. Вималакирти говорит примерно следующее: не привязывайтесь к кажущейся «реальности» этого тела; не привязывайтесь умом к телу, каким оно предстаёт с точки зрения двойственности, оно предстаёт таким только для того, чтобы живые существа могли обучаться. Эта мысль подробно раскрывается в главе «Род (или семя, биджа) Татхагаты», если коротко — просветление возникает из омрачений-клеш подобно тому, как цветок лотоса появляется из грязного пруда («Когда б вы знали, из какого сора…»).

Часть и целое (знаменитая волна, осознающая себя как океан) — тоже двойственность. Поэтому Вималакирти творит чудеса, когда Вселенная может оказаться в зёрнышке, при этом зёрнышко и Вселенная не изменят своих размеров.

Приведу лишь ещё одну пару, которая прямо отсылает к созерцательной практике и явно перекликается с пониманием традиций «природы ума»: «„Отвлечение“ и „внимательность“ — это двойственность. Если нет отвлечения, нет и внимательности, и нет усилий ума (в английском переводе Роберта Турмана — mental intensity, предполагаю, речь здесь идёт именно об усилии). Таким образом, отсутствие усилий ума есть дверь в недвойственность».

В заключение хочу отметить уникальный подход Майкла Оуэнса к чтению и обсуждению сутр. Как он сам делится в беседе с Майклом Тафтом, многие махаянские сутры созданы для особого «психоактивного» чтения, для медитации в латинском смысле этого слова. Это глубокое размышление над духовным текстом и проживание того опыта, который возникает в процессе такого внимательного чтения (что можно сравнить, например, с чтением поэзии). Вималакирти нирдеша сутра словно очерчивает для нас пространство вокруг чёрной дыры, чтобы в какой-то момент мы получили шанс распознать саму чёрную дыру — неохватное умом полное освобождение. Здесь, конечно, вспоминается и замечание Евгения Торчинова о психопрактической функции праджня-парамитских сутр, где необычная композиция, нелинейность и парадоксальность призваны оказывать активное трансформирующее воздействие на ум читающего.

Наконец, Оуэнс также делает предположение, что Вималакирти нирдеша сутра очень похожа на пьесу, и, возможно, она действительно ставилась в те времена на сцене, что ещё больше приглашает нас думать о ней как о произведении искусства. Впрочем, есть ли ещё какая-то сцена, кроме сцены ума?

Виктор Ширяев: Я сейчас изучаю тексты Чжи И (Китай, VI век), и он там в каждом предложении цитирует сутры и другие тексты, так что приходится осваивать ещё и объёмные комментарии к каждому предложению, и сами эти сутры. Там везде настолько недвойственный подход, насколько только возможно. Просто потрясающе.

Как это у самого Чжи И? Допустим, кто-то говорит, что всё это — иллюзия. Кто-то — что всё это реально. В философии китайской школы буддизма Тяньтай говорят про три истины — абсолютную и относительную, а также истину Середины. Словами Чжи И:

«Это аналогично отношениям яркого света и зеркала. Яркий свет — это идентичность с пустотностью. Образ в зеркале — идентичность с конвенциональным и обусловленным. А само зеркало — аналогично идентичности со Срединным.

Эти три аспекта не сливаются во что-то неразделимое, но и не являются отдельными и независимыми. И при этом невозможно отрицать, что они и соединены в едином событии, и являются разными аспектами».

Нил Доннер, один из ведущих специалистов и переводчиков Тяньтай, приводит современный пример, который помогает понять эту недвойственную философию Тяньтай (идущую от идей великого буддийского мыслителя Нагарджуны):

«Свет сейчас понимают и как частицы, и как волны, в зависимости от того, как его воспринимать. А ещё можно сказать, что на самом деле свет — это что-то третье, раз уж он может быть как частицами, так и волнами».

Но ещё важно добавить, что все эти три способа понимать свет — они одновременно про одно и то же (то есть что все они глубинно идентичны друг другу), и одновременно — что все эти способы принципиально отличаются друг от друга. В аналитической медитации в духе Тяньтай мы пробуем применять эту логику к «я», «ты» и в принципе к любым событиям ума, прозревая к пустотности, обусловленности и Середине.

Какие прагматические выводы могут следовать из этого воззрения махаяны? Существует мнение, будто медитация в своей правильной форме — это способ отсечь мирские привязанности. Лично я считаю крайне вредными и морально беспомощными реплики про то, что учителю медитации не пристало заниматься, например, политикой, ведь я должен быть выше этого. Хорошо, «вредно» и «морально беспомощно» — это мои оценочные суждения, но для гражданского активизма у занимающихся хардкорной медитацией есть вполне философские обоснования.

Многим известны «Десять картин выпаса быка» из дзэнской культуры. Мало кто знает при этом, что это не просто красивая метафора «пути героя» из Китая XII века, а доктрина, идущая из принципиально важной позиции буддизма махаяны о неотделимости сансары и нирваны.

Обратимся ещё раз к трём истинам китайской школы Тяньтай:

  1. Всё на свете пустотно и лишено независимой сущности.
  2. Всё на свете обусловлено и представляет мир конвенциональной истины.
  3. Всё на свете одновременно пустотно и обусловлено, и одно не существует без другого.

Согласно Чжи И, патриарху школы Тяньтай, сваливаться в любую из крайностей будет отклонением. Да, вначале практикующие осваивают методы, ведущие к реализации пустотности всего сущего, успокоению страстей и привязанностей, обретению нирваны (入空观, «войти в пустоту из обусловленного»). А затем они «возвращаются» в мир условностей, практикуя действия, основанные на мудрости и сострадании (入假观 «войти в обусловленное из пустоты»).

Но будет некорректно рассматривать это как последовательность, ведь если всё на свете одновременно пустотно и обусловлено, мирское и запредельное, страдательное и свободное, то и практиковать тоже в идеале следует это одновременно (入中道观, «видя, что обусловленное и высшая реальность — это одно и то же, войти в срединный путь).

Не стоит заниматься медитацией, направленной на убегание от мира. Не стоит заниматься мирскими делами с полной убеждённостью в их реальности. С точки зрения буддизма махаяны, стоит видеть пустотность всех мирских дел и заниматься ими с полной отдачей (一心), с мудростью и состраданием.

Стоит видеть пустотность всех мирских дел и заниматься ими с полной отдачей

Сергей Гуленкин: Интересно, что Майкл Оуэнс в курсе о Вималакирти тоже ссылается на другие сутры, затрагивающие тему недвойственности. Хотя мы ведь и так про это давно знали, если вспомнить «Алмазную сутру»! Но впечатляет, что в ранних махаянских сутрах вопрос о недвойственности был настолько проработан. Кстати, Вималакирти нирдеша сутра была особенно популярна именно в Китае, первый перевод датируют уже 223 – 228 годами н. э. Конечно, встаёт вопрос о том, где в сутрах мы можем найти более детальные описания собственно недвойственных практик созерцания? Если не ошибаюсь, Оуэнс в этой связи говорил о Аватамсака сутре.

Виктор Ширяев: Я сейчас изучаю Самадхи-раджа сутру, это один из самых ранних текстов с описанием техники медитации, попавший в Китай. И да, я как-то не осознавал последние пару лет, не думал про это, что махаянские китайско-японские техники — сугубо недвойственные.

С.Г.: Ещё мне давно казалось несколько условным традиционное тибетское разделение на «сутру, тантру и дзогчен». То есть оно скорее про методы, а не про воззрения, и в махаянских сутрах мы находим основу воззрения по сути всех трёх подходов, причём в Вималакирти нирдеша сутре они как раз представлены сразу все как упайя, искусные средства, которые Вималакирти применяет в зависимости от уровня тех, к кому он обращается. То есть Вималакирти — это такой классический образ не только бодхисаттвы, но и махасиддха.

В.Ш.: Все типы воззрений, да. Именно поэтому китайские школы, тот же Тяньтай, звали себя «экаяна», единая колесница, где есть все типы методов, и постепенные, и непостепенные.

С.Г.: Про методы я имел в виду, что, наверное, можно говорить об отличиях тантры от сутры по стилю изложения и набору методов. Не знаю, есть ли сутры, где описываются тонкие каналы или сексуальные практики, а вот непостепенные воззрения и различные недвойственные приёмы созерцания — находим и в сутрах.

В.Ш.: Конечно, тантрические методы ещё лет на 500 позже стали развиваться, но из той же махаянской недвойственной логики о том, что нет ничего «сансарного», что не было бы одновременно и «нирваническим».

С.Г.: И при этом — кто знает! Возможно, то, что мы сейчас считаем «стали развиваться», было скорее попаданием в мейнстрим, а отдельные методы были известны значительно раньше. Тут, несомненно, стоит быть открытыми к разным гипотезам и новым фактам, проливающим свет на эволюцию буддизма как традиции.

Let’s block ads! (Why?)

Утешение Философии и глубинный порядок Космоса: размышления о книге Боэция

Аниций Манлий Северин Боэций, римский государственный деятель и мыслитель-поэт V – VI вв. н. э., написал «Утешение Философией» в ожидании смерти, находясь в застенках короля остготов Теодориха Великого, завоевавшего Рим.

Правильно было бы перевести название этого трактата как «Утешение Философии», потому что опечаленного мыслителя посещает персонифицированная Философия, — она-то и ведёт с ним утешающую беседу. Это необычайно трогательные и настраивающие на экзистенциальные смыслы рассуждения человека, который, будучи на пороге насильственной гибели (казнь в результате сфабрикованного дела), обращается к силам разума и духа, чтобы вселить в своё бытие оптимизм и напомнить себе действительное положение вещей в Космосе.

Когда-то богатому государственному служащему, а теперь брошенному в темницу узнику, Боэцию привиделось, что над его головой

«явилась женщина с ликом, исполненным достоинства, и пылающими очами, зоркостью своей далеко превосходящими человеческие, поражающими живым блеском и неисчерпаемой притягательной силой; хотя была она во цвете лет, никак не верилось, чтобы она принадлежала нашему веку. Трудно было определить и её рост. Ибо казалось, что в одно и то же время она и не превышала обычной человеческой меры, и теменем касалась неба, а если бы она подняла голову повыше, то вторглась бы в самое небо и стала бы невидимой для взирающих на неё людей. Она была облачена в одежды из нетленной ткани, с изощрённым искусством сплетённой из тончайших нитей; их, как позже я узнал, она соткала собственными руками. На них, как на потемневших картинах, лежал налёт забытой старины. На нижнем их крае была выткана греческая буква π [„практика“], а на верхнем — θ [„теория“]. И казалось, что между обеими буквами были обозначены ступени, как бы составляющие лестницу, по которой можно было подняться снизу вверх. Но эту одежду рвали руки каких-то неистовых существ, которые растаскивали её частицы, кто какие мог захватить. В правой руке она держала книги, а в левой — скипетр» (с. 25 – 25).

Явившаяся в видении Философия, или Премудрость, утешает Боэция и показывает, точнее — напоминает, что его сетования на несправедливость Фортуны необоснованны и питаемы ложными представлениями о себе и реальности, а основная его беда состоит в том, что он забыл свою истинную природу:

«Теперь мне понятна другая, или, точнее сказать, главная причина твоей болезни. Ты забыл, что есть сам» (с. 48).

Ты забыл, кто ты есть, — вот что, по сути, она ему говорит.

Философия последовательно напоминает Боэцию основное из того, что тот изучал, занимаясь философско-мистическими изысканиями «на досуге», будучи ещё свободным гражданином. Она напоминает ему:

«Очевидно, что исполнено несчастья блаженство бренного мира, непостоянства которого не могут избежать даже терпеливые люди, тем более не радует оно мятущиеся души. Что же, о смертные, стремитесь к внешнему, когда счастье лежит внутри вас? Смущают вас ошибки и заблуждения. Я очерчу тебе кратко границу высшего счастья. Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам? Нет, ответишь ты. Если бы ты познал себя, ты обладал бы тем, что никогда бы не пожелал бы выпустить и что Фортуна, покидая тебя, не смогла бы унести. И запомни, блаженство не может быть заключено в случайных вещах. Рассуди так: если блаженство есть высшее благо природы, обладающей разумом, то высшее благо не есть то, что может быть отобрано. Значит, непостоянство Фортуны может способствовать обретению блаженства» (с. 68).

Философия милосердно, но не без строгости возвращает Боэция к припоминанию восприятия вещей, опирающегося не на сиюминутные случайные влечения, но на бытийную мудрость последовательного и целостного постижения невидимого порядка вещей, лежащего в основе мироздания.

Мы воспринимаем лишь поверхностные тени проявлений, но есть глубинный космический порядок, царящий в мире и правящий всем. Философия напоминает Боэцию о непостоянстве бренного мира, его удач и неудач, она показывает ему, как он может различать истинно благое от условных, конечных, а значит — преходящих событий и суждений людских.

«Тот, кого влечёт быстротечное счастье, и знает, и не знает, что оно изменчиво. Если не знает, то разве может быть счастливой судьба из-за слепоты познания? Если знает, то обязательно боится, как бы не упустить того, что, как он не сомневается, может быть утрачено. Поэтому постоянный страх не позволяет ему быть счастливым» (с. 68 – 69).

В своих неисследованных представлениях и чувствованиях мы, будучи неотъемлемыми детьми Космоса, словно бы предчувствуем и предзнаем существование высшего Блага, но направляем это предчувствование на вещи бренные, которые являются лишь тусклыми отблесками божественного порядка. Чем больше мы стяжаем имущества, славы, регалий, тем больше мы подвержены или страху потерять всё накопленное (что неминуемо случится), или же неведению-самообману, в котором мы отказываемся прозревать переменчивость Фортуны. Истинного счастья мы не обретаем.

Как сказано в Упанишадах, всё, у чего есть начало, есть и конец. Всех нас ожидает страдание о прекращении приятного, ежели мы по-настоящему глубинно не исследуем чертоги своего сердца, первоисточники своего сознавания.

«Зачем привязываешься к внешним благам, как будто они — твоя собственность. Никогда Фортуна не сделает твоим того, что природа сделала тебе чуждым» (с. 72).

Забыв, естественным проявлением Чего Именно мы являемся, мы помутняем наш взор и предаёмся самозабвению. Но вопрошает Философия:

«Разве таков порядок мира, чтобы существо, причастное божественному разуму, могло блистать не иначе как через обладание неодушевлёнными предметами? Другие [существа] довольствуются принадлежащим им, вы же, разумом уподобленные Богу, ищете в низменных вещах украшение отличнейшей природы и не понимаете, какое оскорбление вы наносите этим своему создателю» (с. 74).

Именно через восхождение по лестнице припоминания своего истинного предназначения и своей истинной природы может человек обрести подлинное счастье, подлинную вневременную славу и чистое бытие в единении с источником света Бытия.

Боэций выстраивает этот вдохновлённый текст в виде диалога, поэтапно то принимая перспективу Философии, то отвечая ей со своих позиций. Тем самым «Утешение Философией» представляет собою не просто умозрительное размышление, но психоактивную медитацию и самотерапию (аналогичную процессу «работы с тенью», описываемому Кеном Уилбером): автор возвращает себе отчуждённые аспекты своего высшего потенциала, своей трансперсональной, надличностной мудрости и мистического видения Вселенной как живой, благоприятной космической упорядоченности.

И действительно — в ситуациях упадка духа мы часто можем испытать мгновения припоминания — спонтанного вспоминания подлинных принципов жизни и фундаментальных аспектов, ради чего мы живём. Душа опечаленная вдруг расправляет крылья и вновь устремляется вверх — к высшим началам своего бытия.

Речь здесь не о том, чтобы отказываться от активной, деятельной позиции в этом «бренном мире»: сам Боэций, как римлянин, занимал важнейшие государственные посты и много трудился на благо общества. Но это не мешало его стремлению постигать более глубокий порядок вещей, глубинные основания, на которые можно опираться в жизни. Эти изыскания помогли ему, когда Фортуна показала своё истинное лицо — изменчивость и преходящесть, — и из состоятельной жизни он был брошен в казематы и, в конечном счёте, насильственно лишён жизни.

Иными словами, для Боэция теория была не умозрительными концептуализациями, а созерцанием правды бытия, напитывающим его душу экзистенциальной энергией и прозрениями высшей мудрости.

Соприкасаясь с судьбой Боэция, — направляемой, несомненно, Провидением, — мы можем увидеть, что и в те времена были разнообразные неблагоприятные социальные обстоятельства: коррумпированные чиновники, политические интриги, самовластные правители (завоеватель Теодорих Великий в действительности представлял собой комплексную фигуру, весьма благоволившую культуре и положившую основания «остготскому возрождению»). Это раскрывает перед нами обширную историческую и кросскультурную перспективу на всю человеческую цивилизацию, её эволюцию, её бурные потоки и её заводи. Наше сознание получает шанс выйти за пределы сиюминутного хронотопа и расшириться до более целостной, надвисающей, всечеловеческой метаперспективы.

Подобно Арджуне из священной книги «Бхагавадгита», мы выполняем свой долг, — делаем, что должно, — оперируя в двойственном и состоящем из частностей и полярностей мире, но при этом памятуем о недвойственных истоках Бытия и глубинном порядке Вселенной, движимой космической любовью, или Эросом. Это памятование, постижение глубинного порядка вещей — не просто интеллектуальное занятие, но, как сказал бы Сергей Хоружий, онтологическая трансформация к иному, высшему модусу бытийствования. Подобное преобразование совершается в результате систематического мистико-духовного праксиса.

Верю я, что Боэций и вправду обрёл утешение, породив в процессе самоисцеления текст, вдохновивший — и продолжающий вдохновлять — целые поколения людей на протяжении уже полутора тысяч лет.

Let’s block ads! (Why?)

«Интегральный Интеллект» и кентаврическое сознание в Советском Союзе

Книга «Интегральный Интеллект» опубликована в 1970 году в Советском Союзе. Автор Юлиан Михайлович Шейнин (1930 – 1990) — специалист в области организации науки, возглавлявший в 1960 – 1970-е годы сектор истории и теории организации науки Института истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова. (В этой же организации работали опальные в те времена философы П. П. Гайденко и М. К. Мамардашвили.) [1, с. 28]

В «Интегральном Интеллекте» Ю. М. Шейнин опирается на многие из лучших проявлений научно-технической мысли 1960-х годов — с акцентом этой эпохи на кибернетике, технологическом прогрессе и прогнозировании (в книге автор приводит целый ряд удивительно точных прогнозов, сбывшихся в конце XX и начале XXI вв.).

В этом произведении необходимые для того хронотопа марксистско-коммунистические высказывания (К. Маркс, В. И. Ленин) сочетаются с цитированием таких авторов, как Дж. Хаксли (автор термина «трансгуманизм»), П. Тейяр де Шарден, В. Вернадский, А. Кларк, Э. Янч и др., — крайне важных авторов для авангарда человеческого сознания середины XX века.

Последний из перечисленных — Эрих Янч — был астрофизиком, инженером, просветителем и выдающейся фигурой в науке о системах, философии науки и эволюционном понимании Вселенной. В конце жизни (в 1979 году, то есть уже после публикации книги Шейнина) Янч написал труд «Самоорганизующаяся Вселенная» (The Self-Organizing Universe, 1980). В этой книге и других его работах описывается, что Вселенная «самореализуется через самотрансценденцию». Именно на «Самоорганизующуюся Вселенную» часто ссылается Кен Уилбер в своём монументальном произведении «Секс, экология, духовность» (Sex, Ecology, Spirituality, 1995) при описании эволюции индивидуальных (объективных) и коллективных (межобъективных) систем Космоса.

Шейнин не только ссылается на Эриха Янча, но и является одним из переводчиков его книги «Прогнозирование научно-технического прогресса» (1970). В этом смысле очевидно, что интегральная мысль Кена Уилбера и социально-технологическое прогнозирование Юлиана Шейнина значительно сопересекаются и отчасти имеют общие корни в «онтологии» человеческого сознания. А именно — в интегративных и интегральных структурах сознания.

Кен Уилбер провёл теоретическое исследование всего многообразия стадийных теорий психологии развития — как детского, так и взрослого развития (adult development theories), — и на основе этого сделал вывод о существовании последовательно развёртывающихся структур сознания. Эти структуры сознания проявляются инвариантно и кросскультурно, — то есть достаточно универсально (особенно в странах европейской культуры, к которым принадлежал и СССР).

Сюзанна Кук-Гройтер, защитившая в Гарвардском университете диссертацию по высшим (постформальным) стадиям психического развития человека, называет эти стадии сознания «общесистемными», general systems stages. Она имеет в виду структуры сознания, способные к системному мышлению и оперированию мировоззрением, находящимся в основе теорий сложных систем и кибернетики (такое мировоззрение, если говорить в общем, понимает взаимозависимость и соконструируемость космопланетарных и психических процессов). Также эти структуры-стадии называются в некоторых моделях «диалектическими».

Таким образом, можно смело говорить о том, что развивавший кибернетику и системное мышление интеллектуальный авангард середины XX в. (в том числе и в Советском Союзе) сам по себе в значительной степени опирается на постформальные структуры интеллекта, которые Уилбер в середине 1990-х гг. назвал «интегральными».

При этом сам Уилбер критикует многие из этих «системных» воззрений как исходящие из потенциально интегральной когнитивной структуры (называемой им «визионерской логикой», vision-logic), но при этом всё же подверженные «тонкому редукционизму» — сведению всего к межобъективным системам и игнорированию процессов сознания и психики или недостаточному вниманию к ним (эта критика справедлива и относительно рассматриваемого труда Шейнина, создававшегося в условиях давления со стороны ригидной материалистической идеологии).

Соответственно, созвучие названия концепции Шейнина («Интегральный Интеллект») и интегральной философии Уилбера не только неслучайно, но и закономерно: оба явления, по-видимому, опираются на единый базис в виде «интегральной структуры сознания» — онтологически вполне реальной «эпистемологической структуры».

Конечно, уилберовская версия интегрального видения гораздо более поздняя и продвинутая (в ней серьёзно проработана проблематика субъективной и межсубъективной эволюции сознания), но общие признаки синтетической мысли улавливаются и в тексте Шейнина.

И это логично, если учесть общий интеллектуальный фон авангарда человеческого сознания. По-видимому, структуры сознания в индивидуумах как бы вдохновляют и зажигают друг друга, чем больше «незримые коллективы» исследователей вступают в резонанс с идеями друг друга — через тексты, произведения искусства и культуры, а также личное общение (тет-а-тет и на конференциях).

Что такое «Интегральный Интеллект»? Александр Малахов в своём обзоре данной книги Шейнина даёт следующее определение:

«Шейнин разрабатывает гипотезу „Интегрального Интеллекта“, феномена, возникающего в результате кентаврического объединения (слияния без потери индивидуальности) сознания всех людей и развившихся до квазиразумного состояния машин, в который со временем включаются и высшие животные. В перспективе Интегральный Интеллект обретает „всеведение“ и „вездесущность“, таким образом, что кентаврическое сознание преобразует и включает в себя всю Вселенную».

Обращает на себя внимание использование Шейниным образа «кентавра» для обозначения этой новой ступени эволюции сознания. В точности такой же термин («кентавр») примерно в то же время в своей книге «Спектр сознания» (The Spectrum of Consciousness, написана в 1973 году) использует и Кен Уилбер. В отличие от Шейнина, делающего упор на синтезе различных видов интеллекта (человеческого, машинного, животного), Уилбер интерпретирует кентаврическое сознание как сознание экзистенциальное, имеющее интегрированный организм (синтез тела и разума, где разум сознаёт себя неразрывно соединённым с телом, а не его наездником). Выше я уже упоминал, что в более поздних работах он описывает этот уровень сознания как «интегральный».

Конечно же, Уилбер не заимствует этот термин у Шейнина, труды которого ему не были известны ввиду языкового барьера. В действительности, Уилбер заимствует этот термин («кентавр» в значении тотального единства животного начала/тела и человеческого начала/разума) у Хьюберта Бенуа (The Supreme Doctrine, 1955), а также Эрика Эриксона.

Самого Шейнина — или же того советского интеллектуала, который вдохновил Шейнина, — на такое использование термина «кентавр» могла сподвигнуть именно работа Бенуа или какая-то отсылка на неё со стороны Олдоса Хаксли (написавшего введение к книге Бенуа). Кстати говоря, с трудами или, по крайней мере, рядом идей брата Олдоса — Джулиана — Шейнин был знаком хотя бы в некоторой степени. Восьмая глава «Интегрального Интеллекта» начинается эпиграфом:

«Человек открывает, что он не что иное как эволюция, осознавшая сама себя».

Шейнин в действительности здесь не цитирует напрямую Джулиана Хаксли, — это цитата из «Феномена человека» Пьера Тейяра де Шардена:

«Эволюция не просто включает мысль в качестве аномалии или эпифеномена, а легко отождествляется с развитием, порождающим мысль, и сводится к нему, так что движение нашей души выражает сам прогресс эволюции и служит его мерилом. Человек, по удачному выражению Джулиана Хаксли, открывает, что он не что иное, как эволюция, осознавшая саму себя. До тех пор пока наши современные умы (именно потому, что они современные) не утвердятся в этой перспективе, они никогда, мне кажется, не найдут покоя. Ибо на этой и только на этой вершине их ожидает покой и озарение».

Полагаю, Тейяр де Шарден перефразирует здесь высказывание Джулиана Хаксли, которым открывается его знаменитая статья «Трансгуманизм»:

«Как результат миллиарда лет эволюции, вселенная начинает себя осознавать, обретать способность осмыслять какие-то аспекты своей истории и своего потенциального будущего. Это космическое самосознавание теперь воплощается в одном малюсеньком фрагменте вселенной — в горстке представителей нашего человеческого рода».

Как бы то ни было, трудно с уверенностью говорить об источнике, вдохновившем Шейнина на обращение к «кентаврическому» образу. Быть может, использование термина «кентавр» в таком интегративном значении — это всё же гениальное совпадение, синхронность, самостоятельная догадка автора на основе общеизвестной мифологии.

Но, скорее всего, эта догадка возникла всё же под влиянием общего интеллектуального климата той эпохи и непосредственного окружения Шейнина. Коллегой Шейнина по Институту истории естествознания и техники, как я уже упоминал, был философ Мераб Мамардашвили. Мамардашвили был знаком, к примеру, с трудами немецко-швейцарского культурфилософа Жана Гебсера, развивавшего концепцию «структур сознания», которая оказала серьёзное влияние и на Уилбера.

Более того, в философских рассуждениях Мамардашвили достаточно выраженно присутствует и образ кентавра (соответствующий идее психофизического единства — интегрированности тела и разума):

«Человек, естественно, будучи существом свободного происхождения, неестественного, искусственного происхождения, своим психизмом, своим телом или своей массовостью в качестве общественных коллективов вплетен в природные процессы, продолжает быть их частью — это как бы кентавр, который живет одновременно в мире свободы и в мире природы. Австрийцы имели разум, ум заметить и наблюдать те трещины и разрывы, которые проходят по сложному и динамическому отношению между двумя частями человеческого существа: той частью, которая живет в мире свободы и по законам свободы, и той частью, которая живет в природном мире по законам природы, по законам природных стихий, по органическим законам». [2, с. 574]

Можно ли говорить, что именно Мамардашвили повлиял на Шейнина или же образ кентавра возник в коллективном контексте? Гипотеза о влиянии Мамардашвили, известного своим знакомством с интеллектуальным авангардом западной мысли, кажется достаточно сильной, но, с другой стороны, Шейнин и сам мог повлиять на Мамардашвили. Или же на них обоих повлиял кто-то третий.

Вероятно, Юлиан Шейнин мог быть знаком с трудами или хотя бы некоторыми идеями выдающегося философа науки, науковеда и трансперсонального мыслителя Василия Налимова — «апостола» вероятностного мышления, представляющего собой, на мой взгляд, один из вариантов постформальной, визионерской логики (и наоборот — возможно, Налимов был знаком с идеями Шейнина).

Книгу «Наукометрия» (написана В. В. Налимовым в соавторстве с З. М. Мульченко) науковед Шейнин, несомненно, должен был читать. Более того, в «Интегральном Интеллекте» он упоминает идею «невидимых (или незримых) коллективов» (invisible colleges), к которой обращается и Налимов. В «Наукометрии» есть ссылка на одну из работ Шейнина, а именно — на книгу «Наука и милитаризм в США» (1963). Известно, что Налимов активно участвовал в математизации науки, развёртывании кибернетического движения и основании дисциплины науковедения. Также он активно разрабатывал проблемы сознания и языка. Могу предположить, что Шейнин и Налимов могли, как минимум, пересечься в 1966 г. на советско-польском симпозиуме по проблемам комплексного изучения науки. [1, с. 44]

Интересно и то, что примерно в те годы Налимов интенсивно выписывал себе зарубежные книги и периодические издания по трансперсональной психологии, в том числе и публикации Кена Уилбера (появившиеся, правда, уже в 1970-е, что исключает влияние Уилбера на «Интегральный Интеллект» Шейнина, написанный до 1970 года) — в те времена восходящей молодой звезды трансперсонологии. Изучались Налимовым и труды Эриха Янча, упомянутого выше. Могло ли общение с Налимовым повлиять на интеллектуалов той эпохи — в том числе Шейнина? Или же речь идёт об общем плавильном котле «невидимых коллективов» исследователей, общавшихся друг с другом на различных встречах интеллектуального авангарда СССР?

Были ли прямые сопересечения и влияния или нет, в любом случае можно говорить о воздействии общего культурно-интеллектуального «поля», объединявшего лучшие умы человечества в «незримых коллективах» взаимосвязей, взаимных референций и заимствований. Становление интегрального сознания, активно усилившееся во второй половине XX в., представляет собой подлинно планетарный феномен, проявившийся, в том числе, и в концепции Интегрального Интеллекта.

Подробнее о книге Ю. М. Шейнина «Интегральный Интеллект» см. в обзоре А. Малахова «„Интегральный интеллект“ советской эпохи» (2017).

 Источники

1. Кавуненко Л. Ф., Велентейчик Т. Н. Предопределённость и неожиданность. Науковедческие очерки о лидерах цитирования историков науки и техники: монография. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2020. [Ссылка]

2. Мамардашвили М. Вена на заре XX века // Литературная Грузия. Тбилиси, 1991.

Let’s block ads! (Why?)

Внутренний ландшафт красоты: интервью с Джоном О’Донохью

Перевод интервью c ирландским поэтом и философом Джоном О’Донохью (1956 – 2008) выполнен с разрешения проекта «On Being» специально для журнала «Эрос и Космос». Оригинал подкаста впервые вышел в эфир 28 февраля 2008 года. Подкаст сопровождается русскими субтитрами. Если они не включаются автоматически, их необходимо включить вручную в окошке YouTube. Составление и перевод субтитров: Соня Пигалова. Текст транскрипта отредактировал Сергей Гуленкин. Фото на обложке материала: © Colm Hogan. Напомним, что продолжается сбор средств на работу журнала, поддержать проект можно здесь.

«Красота — это не только и не столько миловидность, красота ближе к более всестороннему, сущностному становлению. В этом смысле я считаю, что красота — это возникающая наполненность, более полное чувство благодати и изящества, более насыщенное чувство глубины и возвращение домой к обогащенной памяти о твоей разворачивающейся жизни».

Джон О’Донохью

Криста Типпетт: Ни одна из бесед, что я проводила, не была так любима, как эта беседа с ирландским поэтом и философом Джоном О’Донохью. Он утверждал, что красота — это человеческое призвание. Всю жизнь он был по-кельтски очарован внутренним пейзажем человека и тем, что он называл «невидимым миром», постоянно переплетающимся с тем, что мы можем познать и увидеть. Это одно из последних его интервью, записанное незадолго перед его смертью в 2008 году, но голос и тексты Джона О’Донохью продолжают проливать свет древней мистической мудрости на проблемы и ориентиры современности.

«Anam Cara» была опубликована в 1997 году и стала международным бестселлером (в 2020 году книга вышла на русском языке. — Прим ред.). Его последней работой был сборник «Благословить пространство между нами», изданный посмертно. Он родился в 1956 году в графстве Клэр в Западной Ирландии. Исторически эта часть мира была очагом кельтского христианства, где глубокое чувство таинства сплелось в жарких объятиях с природой, телом и чувствами. По этим верованиям божественное проявляется везде и во всем.

Джон О’Донохью поступил в семинарию еще в юности и 19 лет был католическим священником. Но в 1980-е он отправился в Германию изучать философию Гегеля. Впоследствии он оставил духовенство и посвятил все свое время медитации и написанию текстов о красоте, дружбе и о том, как видимое и невидимое, материальное и духовное переплетаются в человеческом опыте.

Фото: © Ann Cahill

Криста Типпетт: Пожалуйста, расскажите подробнее о ваших корнях, что вас сформировало. Что изначально задало форму и направление той духовной, философской и поэтической перспективе, которой вы придерживаетесь сейчас?

Джон О’Донохью: Это настоящее благословение — родиться среди невероятных пейзажей Западной Ирландии. И это в районе Буррен, где везде сплошной известняк. И это голый известняковый ландшафт. Мне всегда казалось, что формы известняка настолько абстрактны и эстетичны, будто бы они были созданы неким диким сюрреалистическим божеством. Так что уже ребенком я выходил на этот простор, и меня ждало необъятное и дикое приглашение расширить мое воображение. И все это на берегу океана, где океан и камни ведут свою древнюю беседу.

К.Т.: Я знаю, что «пейзаж» — это ваше ключевое слово, которое вы используете не только для описания мира природы, но и важное слово для описания того, как люди познают себя и движутся по свету. Я не была в том месте, откуда вы родом, но я думаю, что западное побережье Шотландии и Ирландии — это совершенно необыкновенная, дикая, грубая и мрачная красота. Пожалуйста, расскажите, как вы пришли к пониманию ландшафта как чего-то, что формирует каждого из нас.

Д.О’Д.: Я уверен, что имеет огромное значение, встаете ли вы утром и выходите из дома и считаете, что перед вами мертвая географическая локация, которую используют, чтобы добраться до пункта назначения, или же вы возникаете в пейзаже, который так же жив, как и вы, если не живее, просто совсем в другой форме. И если выйти ему навстречу с открытым сердцем и с истинной наблюдательностью и благоговением, то вы будете абсолютно поражены тем, что вам откроется. Я думаю, что это было одним из открытий кельтского воображения: пейзаж — это не просто материя, он действительно живой. Что поражает меня в пейзаже, так это то, что пейзаж приглашает вас в осознанный режим покоя, уединения и тишины, где вы по-настоящему можете воспринимать время.

К.Т.: Вы говорите о пейзаже как о мире природы вокруг нас? Я поясню: я помню, как спустя несколько лет после посещения этого прекрасного, первозданного и дикого берега Шотландии, однажды летом я работала с детьми в очень бедном городском районе. И мне часто хотелось перенести их туда хотя бы на час, чтобы, открыв глаза и осмотревшись, они бы увидели такую красоту, которая открывает столько возможностей. Поэтому мне интересно, как эта кельтская чувствительность может говорить с людьми, у которых нет такой красоты вокруг. Такой красоты.

Д.О’Д.: Я согласен с вами в том, что большая часть городского планирования, особенно в бедных районах, обделяет бедных вдвойне, потому что окружает их уродством. Понятно, что там так трудно найти и поддерживать нежность. Например, моя подруга, которая неделю назад была абсолютно истощена в Лондоне, поехала на юг Англии провести неделю у медленного океана. Теперь она полностью восстановилась, пришла в себя.

Но я думаю, что дело не только в присутствии пейзажа снаружи. Солнце восходит и сумерки опускаются даже в самом суровом районе. Я думаю, что налаживание связи со стихиями может стать способом войти в один ритм со вселенной. Я уверен, что присутствие чего-то снаружи можно перенести вовнутрь и сделать опорой — даже через память или воображение.

Я думаю — и по своей сути это вопрос красоты — что пока мы говорим, есть люди, которые держатся на передовом фронте и не дают умереть живой ткани человечности в местах, где творятся чудовищные зверства, где видно то, что человеческие глаза никогда не должны видеть, и они могут это выдержать, потому что в них есть некое чувство красоты, знающее горизонт, к которому нас влечет изнутри. Мне нравится фраза Паскаля о том, что всегда нужно держать в уме нечто прекрасное. Вот что я делал в самые тяжелые времена: если сохранить некий контур, на который можно время от времени поглядывать, это поможет вынести непроходимую тьму.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Мне вспомнилась мысль теолога Рейнхольда Нибура, который начинает свою книгу «Природа и судьба человека» следующей строкой: «Человек — это самая вопиющая проблема для него же самого». Еще мне вспоминается ключевая работа в культуре современной психологии, книга Скотта Пека, которая начинается со слов «Жизнь трудна». А затем я читаю эту строку, с которой начинается ваша книга «Anam Сara», и это совсем другой подход к анализу положения человечества: «Так странно быть здесь. Тайна никогда не покидает вас». Расскажите об этом как о способе размышления о том, что значит быть человеком, о том, как вы к этому пришли, и что вы имеете в виду, когда пишете эти слова.

Д.О’Д.: Если подумать о языке и о сознании, кажется невероятным, что мы способны издавать звуки, которые могут по-настоящему достигнуть другого. Думаю, красота того, каково это — быть человеком, заключается в том, что мы невероятно близки друг к другу, мы знаем друг о друге, но при этом мы не знаем и никогда не можем знать, что другой человек чувствует внутри.

Это поразительно! Вот я сижу перед вами и гляжу на ваше лицо, а вы глядите на мое, и при этом ни один из нас никогда не видел своего лица. И в некотором роде мысль — это лицо, которое мы облекаем в тот смысл, что мы чувствуем, и нам с этим приходится непросто, а мир всегда настолько велик, интенсивен и странен, что даже наша самая лучшая мысль до него не дотянется. В этом таинство поэзии. Поэзия пытается идти об руку с тайной по мере ее разворачивания и неким образом проявить ее присутствие, дать ей родиться.

Обложка русского издания книги «Anam Сara»: «Олимп — Бизнес», 2020

К.Т.: Что вы имеете в виду, когда пишете, что каждый из нас художник?

Д.О’Д.: Я имею в виду, что каждый активно вовлечен в создание своей действительности, нравится нам это или нет. Она никогда не является просто данной нам, даже если так кажется. Вы постоянно придаете ей форму, выстраиваете ее. В этом отношении я считаю, что каждый из нас — художник.

Во-вторых, я верю, что у каждого есть воображение. Неважно, насколько зрелым, взрослым и заумным кто-то выглядит, этот человек по сути все еще бывший ребенок. А когда мы были детьми, мы все жили в мире воображения. Помните, нам говорили: «Не ходи за ту стену, там монстры»? Боже, что за мир вы придумаете по ту сторону стены! Или когда вы задаете такие вопросы, как «Почему небо голубое?» или «Где живет Бог?» и так далее. Когда я впервые поехал в Америку, я спросил мою 7-летнюю племянницу: «Что тебе привезти из Америки?» Она: «Ыы». Ее отец сказал: «Попроси что-нибудь, а то ничего не получишь». И Кэти спрашивает: «А что в ней?». По-моему, это прекрасный вопрос про Америку.

Так что, во-первых, опыт детства, а во-вторых, каждую ночь мы спим и видим сны. А сон — это замысловатый текст, переполненный воображением, фигурами и драмой, который мы отправляем сами себе. Так что я верю, что у каждого из нас глубоко в сердце есть способность к воображению, и мы все этим занимаемся.

К.Т.: И когда я вас читала, я думаю, вы также говорите, что просто акт жизни, создания нашей жизни, роста, движения во времени — это творческий акт. Это произведение искусства, которое восхваляет и воздает честь тому, что мы делаем.

Д.О’Д.: Совершенно верно. И меня поражает это в нас: мы такие странные. Мы упускаем из виду то, насколько мы странные. Вы никогда не встретите человека… Можно встретить тех, кто ищет разные вещи, но вы никогда не встретите того, кто вам скажет: «Я ищу вчерашний день. Куда он делся?» Мы принимаем как должное, что он растворился в пустоте.

Это с одной стороны. А с другой — мы понятия не имеем, что вынесет на берег утро завтрашнего дня. Так что мы всегда активно вовлечены: мы принимаем и придаем форму.

Джон О’Донохью. Фото: © Bill O’Leary

К.Т.: Вот что вы писали о времени: «Возможность — это тайное сердце времени. На своей внешней поверхности время уязвимо для быстротечности. В глубине своего сердца время — это преображение». Скажите, как вам удается обладать, не знаю, более глубоким чувством времени, потому что вы наследник кельтской традиции?

Д.О’Д.: Да, думаю, отчасти это так — кельты и т. д. Ведь в Ирландии до сих пор, несмотря на то, как быстро ее захватывает потребление, на западе Ирландии, где я живу, все еще есть чувство времени. Всему есть время. «Когда Бог сотворял время, Он создал его достаточно» и т. д. (ирландская поговорка). Я считаю, что одна из величайших проблем современной жизни — это то, как время стало нашим врагом.

К.Т.: Время издевается над нами. Мы у него в плену.

Д.О’Д.: Да! 7 из 10 человек, которые обращаются к врачу, страдают от того, что было вызвано стрессом. В психологии множество книг посвящено стрессу, но для меня, с точки зрения философии, стресс — извращенные отношения с временем. Вместо того, чтобы быть творцом своего времени, вы стали его целью и жертвой, а время стало рутиной. Так что к концу дня у вас, вероятно, не было ни секунды для себя, когда вы могли бы по-настоящему расслабиться и просто быть.

Майстер Экхарт, которого я люблю, сказал: «Столько людей спрашивают меня: как мне молиться, как думать, что делать? И все время они игнорируют самый главный вопрос: как мне быть?» Я думаю, когда вы замедляетесь, вы находите свой ритм. А когда вы входите в ритм, вы попадаете в другое время. Например, в этой стране есть разные часовые пояса, но часовые пояса есть и внутри нас. Есть время с поверхности — время высоких скоростей, время феррари.

К.Т.: И излишне структурированное.

Д.О’Д.: Да. Его все время у вас крадут. Но что если спуститься вниз, как делает Дэн Сигел, мой друг, с его прекрасной медитацией. Представьте, как волнуется поверхность океана. Но если спуститься на глубину, там все спокойно и медленно.

К.Т.: Насколько я понимаю, вы говорите, что людям нужно создавать больше пространства и покоя, но, кажется, еще вы говорите, что, просто думая о времени по-другому, подходя к нему с другим отношением и воображением, мы можем чувствовать его по-другому. Это так?

Д.О’Д.: Совершенно верно. Я считаю, что если относиться ко времени не как к продукту календаря, а как к родителю или матери присутствия, то вы увидите, что в мире духа время ведет себя по-другому. Когда я был священником, это был невероятный опыт — видеть тех, кому осталось жить всего неделю, и чья жизнь была тяжелым уделом, где они подавляли себя, где они были тверды, жестки и неподатливы, и всё искажалось на пути к их центру. И вдруг можно было увидеть, как через 3 – 4 дня в них что-то разжималось, и вашим глазам открывалась некая похороненная красота, которой они никогда не позволяли себе насладиться. Она всплывала на поверхность и придавала сияние их лицу и духу.

К.Т.: Почему именно в этот момент?

Д.О’Д.: Потому что внезапно приходит осознание, что время иссякает, и что то, как они жили, больше не может помочь им, и что им был предложен другой способ бытия, и когда они сдадутся ему, произойдет это преобразование. Это просто означает, что, когда вы меняете уровни времени, нечто может преобразоваться невероятно быстро.

Я всегда считал, что в этом секрет перемен, что внутри нас происходит столько созревания и брожения, которые мы даже не осознаем. Но бывает, мы вдруг подходим к порогу, который можно переступить, только изменившись, и мы сможем измениться, потому что внутри нас шла тайная работа, о которой мы даже не подозревали.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Откуда исходит эта работа? Кто ей управляет? Что это такое?

Д.О’Д.: Я не могу сказать, кто управляет этой работой. Но я подозреваю, что душа задает хореографию для биографии и судьбы человека. Я объясню. В Ирландии все не напрямую. Кажется, Фрейд или Юнг говорил, что ирландцы не поддаются психоанализу. То, что у нас все не напрямую, связано с колониализмом. Слишком много говорить нельзя, иначе вас поймают. Если спросить у кого-нибудь «Как дела», вам ответят «Неплохо».

Когда я приехал в страну свободных и невообразимо храбрых, я был поражен, что если вложить в вопрос «Как дела?» слишком много искренности, через секунду на вас может вылиться чья-то биография с деталями, о которых вы и не мечтали. И тут мне кажется, что человек считает, что если он расскажет вам свою историю, то это то, кем он является. Иногда эти истории состоят из самых банальных и поношенных психологических и духовных клише, но вы смотрите на прекрасное интересное лицо, рассказывающее историю, и вы знаете, что она и рядом не стоит с той жизнью, что там тайно хранится.

В этом случае идентичность редуцируется до биографии, а это не одно и то же. Я думаю, биография раскрывает идентичность, делает ее видимой и выставляет ее зеркало, но идентичность — более сложная вещь. И что мне нравится в этом отношении, так это мой старый друг Майстер Экхарт, мистик XIV века.

К.Т.: Немецкий мистик.

Д.О’Д.: Да. Однажды я прочитал у него такие слова: «В душе есть место, которого не могут коснуться ни время, ни пространство, ни то, что когда-либо было создано». Я подумал, что это потрясающе. Если это «обналичить», это значит, что ваша личность не эквивалентна вашей биографии, и что в вас есть место, где вы никогда не были ранены, где в вас все еще есть убеждённость, где в вас есть цельность, и где в вас есть уверенность и спокойствие. Думаю, что цель молитвы, духовности и любви — время от времени посещать это внутреннее святилище.

К.Т.: Я много думаю о том, как в западной культуре и культуре США очень важные слова размываются и почти разрушаются, хоть мы все еще в них нуждаемся. «Любовь» — одно из этих слов. И «дружба» тоже. Мы боремся за то, чтобы его значение не обеднело. И если перейти на очень практический уровень, в общественной жизни мы заламываем руки от таких проблем, как распад браков, кризис отношений и его последствия: как воспитывать детей, чтобы они знали, что такое приверженность и самоотдача. Мне кажется, это усложняется тем, что чувства любви и дружбы теряют свое значение. Я задаю вам этот вопрос как философу и мудрому человеку. Стали ли мы сегодня менее способны к любви, самоотдаче и отношениям в более зрелом смысле слова, чем предыдущие поколения, или это еще один вечный человеческий вопрос, который в наше время имеет такую специфику?

Д.О’Д.: Это очень интересный вопрос. Я не думаю, что мы теряем эту способность. Думаю, мы стали более неопытными в этом отношении, поэтому так сильно в этом нуждаемся. И я думаю, что это вопрос внимания, просто вопрос внимания. Если вы понимаете, насколько дружба важна для вашего духа, существа, характера, разума и здоровья, вы найдете на нее время.

Но беда в том, что многим из нас сначала нужно пережить тяжелые события, прежде чем мы вспомним о самом главном. И один из самых одиноких моментов для человечества — это когда вы отчаянно цепляетесь за то, что делает вас несчастными, и иногда вы понимаете, что у вас есть, только тогда, когда вы чуть это не потеряли. Так что я думаю, что было бы здорово сделать шаг в сторону и посмотреть на свою жизнь со стороны — кто мне по-настоящему дорог, кто по-настоящему меня видит, и в ком я нуждаюсь — и научиться подходить к ним по-другому, потому что самое удивительное в людях — то, что у нас есть невероятная способность пробуждать друг в друге глубинную способность быть друг с другом и устанавливать близость.

В этом отношении я часто думаю о том, что тут есть одиночество, которое прикрывается этим фальшивым языком близости, который можно встретить повсюду. Каждый скажет тебе: «Хорошего вам дня». И если представить, что будет, если вы обернетесь и ответите: «Боже, как бы я хотел, чтобы этот день был хорошим», вы увидите, сколько может появиться проблем. И я думаю, это один из ключевых моментов в воспитании детей, одна из главных сложностей в воспитании детей в такой стремительно движущейся культуре. Это, опять же, проблема создания пространства, в котором дети могут по-настоящему развиваться, и где можно по-настоящему сопровождать их на этом пути. Потому что я думаю, что сегодня дети в подростковом возрасте проходят через огромные территории сложных вопросов, которые мы в своей юности не проходили. И иногда так одиноко видеть эмоциональную отстраненность родителей из-за их неспособности как-то поддерживать с ними разговоры, которые действительно должны произойти.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Думаю, в этом отношении можно упомянуть еще кое-что, что не особо осознается в этой культуре: связь между нашей внутренней жизнью и нашим внешним видом, не только физической внешностью, но и тем, как мы проживаем жизнь в свете определенных ожиданий. Я думаю, это то, о чем вы пишете, опять же, мы просто не обращаем на это внимание.

Д.О’Д.: Да. В моей книге о красоте я пытался сказать, что одно из самых больших заблуждений современности — принимать гламур за красоту. Мы правда живем в культуре, у которой сильная зависимость от образа. Думаю, что всегда есть пугающая симметрия между тем, каково вам внутри себя, и тем, какие вы снаружи. И я чувствую, что в наше время происходит эвакуация внутреннего, и нам нужно вернуться внутрь себя, там мы находим огромные ресурсы.

К.Т.: Когда вы говорите «симметрия», я не думаю, что вы имеете в виду, что это равенство. Скорее, они тесно связаны, и когда мы направляем нашу энергию вовне, это забирает что-то изнутри.

Д.О’Д.: Да, это я и имею в виду. Это забирает что-то изнутри, и мы втайне истощаем себя. И это можно понять. Если взглянуть на образовательную систему и на большинство общественных форумов в нашей культуре, очень мало времени и внимания уделяется тому, что вы могли бы назвать обучением искусству внутреннего или педагогике внутреннего.

Вот почему я считаю, что такие эстетические вещи, как поэзия, литература, хорошее кино, театр, драма, танцы и музыка на самом деле пробуждают это внутри нас и напоминают нам, что внутри нас есть огромное внутреннее пространство. В прошлый четверг я приехал в Нью-Йорк, зарегистрировался в отеле и узнал, что в Линкольн-центре идет концерт Чайковского. Я поехал туда и взял билет, один из последних, во 2-м ряду. Я никогда не сидел так близко к оркестру и подумал: «Боже, я слишком близко».

Я стал наблюдать за ними и понял, почему мне достался этот билет. Это был концерт Чайковского для скрипки с оркестром ре мажор, и на сцену вышел дирижер, Лорин Маазель, а потом — поразительной красоты скрипачка, Янин Янсен из Голландии, это был ее дебют в Нью-Йорке. И она стала играть этот концерт. Это было невероятно. Я плакал. После 1-й части люди встали, чтобы аплодировать стоя, но она держала паузу, и все вернулись на свои места.

А в конце все были просто потрясены, потому что произошло событие, эстетическое событие. Это сложное произведение. Она играла на Страдивари 1727 года. Какую бы ноту она не брала, она получала именно то, что хотела. Она держала музыку. А Маазель стоял таким совереном, настоящим патриархом. С моего места я увидел, что 3 – 4 раза он посмотрел на нее с задумчивой гордостью и нежностью дедушки. И эта прекрасная стройная девушка. Было видно, что музыка будто причиняла ей боль, даже когда она не играла. Это было мощно. И там были матерые нью-йоркские критики, но все были так тронуты.

Это волшебство красоты: даже в ландшафтах жесткого контроля и рифленых категорий вы можете быть сбиты с ног одной лишь красотой.

Даже в ландшафтах жесткого контроля вы можете быть сбиты с ног одной лишь красотой

К.Т.: В своей книге о красоте вы также предполагаете, что красота может быть своего рода противоядием даже для самых серьезных глобальных кризисов. Можете рассказать о ключевой роли красоты в этом отношении?

Д.О’Д.: Думаю, она не просто важна, она необходима. Я считаю, что красота — это не роскошь, она облагораживает сердце и напоминает нам о бесконечности, которая находится внутри нас. Мне нравится, что сказал Мандела, выйдя из тюрьмы. Я был в его камере, когда посещал Южную Африку. После 27 лет заключения за поступок, которого он никогда не совершал, он стал важным проповедником и, выйдя из тюрьмы, сказал: «Мы боимся не столько наших ограничений, сколько бесконечности внутри нас». Мне кажется, так у всех.

Думаю, вопрос, который лежит в сердце всего, что мы обсуждали, и это прекрасный вопрос, это вопрос Бога. Думаю, одна из причин, по которой так много людей отворачивается от религии в наше время, заключается в том, что вопрос о Боге для них умер, потому что вопрос был сформулирован таким избитым, мертвым языком, но он становится «тем самым волнующим вопросом», когда вы пробуждаетесь к присутствию Бога.

К.Т.: Вы писали, что Бог — это красота.

Д.О’Д.: Да, я так писал.

К.Т.: Вы всегда это чувствовали? Это чувство, которое выросло в вас, или то, что вы сейчас так называете?

Д.О’Д.: Полагаю, это чувство во мне выросло. У меня всегда была интуиция в этом отношении. Потому что я чувствую, что есть два пути, которые всегда должны быть неразрывны на пути к Богу. Первый, и это то, что мне нравится в христианской традиции, и в этом я немного отклоняюсь от буддийской традиции, хоть я и люблю буддизм как методологию очищения ума и достижения чистоты присутствия. Мне нравится, что в основе христианства лежит идея близости, истинной принадлежности, ощущения, что вас видят, последнее пристанище индивидуации, ее первоисточник и возвращение домой, поэтому я называю духовность искусством возвращения домой. Святой Августин говорил: «Deus intimior intimo meo», «Бог мне ближе, чем я сам — себе».

У Майстера Экхарта же видим обратную сторону, которая должна быть неотделима от первой. Он пишет на средневерхненемецком: «Gott wirt und Gott entwirt», то есть «Бог становится и преходит». В переводе это означает, что «Бог» — это только наше имя для этого, и чем ближе мы к нему подходим, тем больше это перестает быть Богом. И тогда начинается настоящее сафари, где Бог дик, опасен и инаков. И думаю, когда вы начинаете ощущать всю глубину, которая там находится, то все ваше сердце пробуждается. Мне нравится, что сказал Ириней во II веке: «Слава Божия — человек, проживающий жизнь во всей полноте».

Думаю, в нашей культуре нам не хватает такого момента: в этих порогах, переходя которые, мы можем с этим встретиться и пройти через новые изменения в нашей жизни, у нас нет ритуалов, помогающих распознать эти пороги или переступить их достойно.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Вы часто используете слово «порог» в своей книге о красоте.

Д.О’Д.: Да.

К.Т.: Расскажите, как связаны пороги и красота.

Д.О’Д.: Думаю, если посмотреть на этимологию слова «порог» («threshold»), оно происходит от слова «threshing», «молотьба», что означает отделение зерен от шелухи. Таким образом, порог в определенном смысле — это место, где вы делаете шаг к более критичной, сложной и достойной полноте. И думаю, в каждой жизни есть важные пороги.

Думаю, можно привести очень простой пример: вы погружены в свою жизнь, вечер полон дел, надо сделать 50 дел, и вдруг звонок, кто-то, кого вы любите, внезапно умирает. Чтобы сообщить эту информацию, требуется 10 секунд, но когда вы вешаете трубку, вы уже стоите в другом мире. Потому что все, что раньше казалось таким важным, внезапно исчезло, и теперь вы думаете об этом. Мир, который мы воспринимаем как данный, и почва, которую мы считаем твердой, весьма условны. Думаю, порог — это линия, разделяющая две территории духа. И часто то, как мы его переступаем, является ключевым моментом.

К.Т.: А где в этом красота?

Д.О’Д.: Где в этом красота… Красота — это не только и не столько миловидность, красота ближе к более всестороннему, сущностному становлению. И я думаю, когда мы переступаем новый порог, если мы переступаем достойно, мы исцеляем повторяющиеся паттерны, которые не выпускали нас откуда-то, и, переступая, мы ступаем на новую землю, на которой мы не повторяем то, что пережили там, откуда мы пришли. В этом отношении я считаю, что красота — это возникающая наполненность, более полное чувство благодати и изящества, более насыщенное чувство глубины и возвращение домой к обогащенной памяти о вашей разворачивающейся жизни.

К.Т.: Вот о чем я хочу вас спросить. Когда мы начали говорить о красоте, вы правильно сказали, что в этой культуре мы склонны связывать красоту с гламуром, и я думаю, что если просто упомянуть это слово в обычном разговоре, кто-то может просто подумать о красивом лице, о знаменитом, красивом лице. И я хочу спросить вас, какие картины вы представляете, когда думаете о слове «красота».

Д.О’Д.: Когда я думаю о слове «красота», мне приходят на ум лица тех, кого я люблю. Когда я думаю о красоте, я думаю и о прекрасных пейзажах, которые я знаю. Так же я вспоминаю прекрасные добрые поступки, которые люди делали для меня, проявляя заботу в мрачные бесприютные времена или тогда, когда я нуждался в любви и заботе. Также я думаю о тех неизвестных людях, для меня они настоящие герои, но вы о них никогда ничего не слышите, которые держатся на передовой линии, на фронтире ужасной нужды и страшных ситуаций и каким-то образом умудряются выйти за пределы данной им нищеты и предложить дары возможностей, воображения и видения.

Также всегда, когда я думаю о красоте, я думаю о музыке. Я обожаю музыку. Думаю, музыка — это оно. Поэзию я тоже люблю и думаю о красоте и поэзии, но я всегда думаю, что музыка — это то, чем хотел бы стать язык, если бы он мог.

К.Т.: Я должна сказать, что открыла для себя кельтскую музыку после того, как побывала в этой части света, например, в Шотландии. Для меня в кельтской музыке есть нечто такое… это можно сказать и о Бетховене, но в кельтской музыке это проявляется по-особенному. Она одновременно выражает величайшую радость, а также глубочайшую печаль, которые почти неотличимы друг от друга, но при этом и то и другое обладает некоей исцеляющей силой. Мне сложно выразить это словами.

Д.О’Д.: Но то, что вы сказали, прекрасно, и я думаю, что это так. Одна из вещей, которые меня всегда поражали в ирландской музыке, это то, как линии пейзажа находят свое место в музыке, буквально память пейзажа и память людей тоже. И в определенном смысле все это несмотря на пережитое нами горе. Сейчас не модно так говорить, но Ирландия имеет сотни лет ужасающей истории страданий.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: И это можно услышать в музыке!

Д.О’Д.: Да! Даже в быстрой.

К.Т.: Даже в празднующей музыке.

Д.О’Д.: Это можно услышать. В полутонах и в тихих местах, в которых проявляется эхо этих неуспокоенных призраков.

К.Т.: Но при этом она неразрывно связана даже не с радостью, а с настоящей эйфорией.

Д.О’Д.: Да, это эйфория, витальность, своеобразная витальность. И у меня есть друзья, которые играют. И когда они играют, они недостижимы, их нигде не найти. Они служат музыке, они в другом месте.

К.Т.: Расскажите о той работе, которую вы проводите в корпорациях и на рабочих местах. Мне кажется, что неким странным образом самая сильная близость и общность, которая у нас есть или которой не удается достичь, это отношения с коллегами по работе, потому что мы проводим там столько времени, и потому что работа определяет нас, наши души. Свет и тьма наших душ выставлены напоказ, когда мы на работе. И в то же время возникает реальный вопрос: как нам уважать это в себе и в других и оставаться профессионалами? Не знаю, затрагиваете ли вы это, когда работаете с корпорациями, но это то, о чем я думаю.

Д.О’Д.: Думаю, вы правы. Мы проводим более трети нашей жизни именно на рабочем месте. И одна из самых одиноких картин, которую можно увидеть, это человек не на той работе. Они не должны были заниматься этим, они должны бы делать что-то другое, но им не хватило смелости встать и уйти и открыть для себя новые возможности. И так радостно видеть тех, кто делает именно то, о чем они мечтали, и чья работа является выражением их внутреннего дара. Отмечая этот дар и проявляя его, они оказывают всем нам невероятную услугу. Думаю, вы видите, что дары, которые даются нам как индивидуумам, предназначены не только для нас или нашего самосовершенствования, а для сообщества, и мы должны преподнести их ему. И думаю, здесь в дело вступает лидерство. Вот почему я думаю, что хорошее, мудрое лидерство будет настроено на витальность истинного этоса и будет способствовать его утверждению.

К.Т.: И вы видите интерес, и любопытство, и тягу людей к тому, чтобы на рабочих местах у них было такое новое воображение.

Д.О’Д.: Да, я это вижу. Думаю, на большинстве рабочих мест есть простор для воображения, но в основном практического воображения, посвященного производительности и анализу прибыли. Но думаю, если они немного отойдут в сторону и увидят, что измерения духа и души — это не роскошь, а истинные истоки и источники, которые позволят всему течь и разворачиваться совсем по-новому, то они осознают, что невидимый мир — это тайный, скрытый ресурс, который можно высвободить и добыть, чтобы получить огромные ресурсы духа и чувство, что вас ведут, которые нужны тем пространствам внутри нас, о которых мы забыли.

Измерения духа и души — это не роскошь, а истинные истоки и источники, которые позволят всему течь и разворачиваться совсем по-новому

К.Т.: Во многих культурах на Западе, в Европе и в США ведутся споры о том, где проходит граница между религией и политикой, и это сложная дискуссия, заряженная стрессовым откликом. Но то, что я чувствую и то, о чем говорю в своей программе в разных формах уже много недель, это то, что параллельно ведутся разговоры и о том, что в человеческой жизни есть духовный аспект, и что он неотъемлем.

Интересно, что вы можете сказать на этот счет и взглянуть на некоторые страхи, вызванные этим, потому что, на мой взгляд, в американском воображении люди путаются в этих вещах, и кто-то может услышать, как вы говорите о том, что в переговорной можно обсуждать душу. Почему это не то, чего нам стоит бояться, и что может быть не связано с урегулированием отношений между церковью и государством или с границей между политикой и религией?

Д.О’Д.: Думаю, этот вопрос поставлен совершенно правильно. Потому что, во-первых, отвечу прямо: я считаю, что нам правда стоит бояться смешения религии, политики и денег. Мне нравится эта греческая фраза: «Цена свободы — вечная бдительность».

Во-вторых, это, конечно, очень наивно, для любой организации, любой группы или культуры, — и к тому же это ненаучно — считать, что религия как средоточие мудрости и пережитого духовного опыта народа — это наивная, пустая масса. Это огромный ресурс. И лучшие умы, самые критические умы знают это.

Слово «душа» пришло из религиозной традиции и философской традиции, и это печально, что теперь оно используется как тусклое вместилище усталой энергии психологии. Но если вы вернетесь к «душе» и посмотрите на ее глубину и огонь, то поймете, что иметь душу опасно. И я думаю, что в родительстве, в отношениях и во всех сферах наших усилий и нашей работы доступ к религиозной традиции является огромным, укрепляющим и критически важным ресурсом, который не дает вам уснуть и заставляет задавать себе трудные вопросы.

Я всегда думал, что традиция для сообщества — это то же самое, что память для человека. Если вы потеряли память и проснулись утром, то вы не знаете, где вы, кто вы и на какой земле вы стоите. Потеря традиции — это то же самое.

К.Т.: У традиции, как и у памяти, есть темные полосы.

Д.О’Д.: Огромные темные полосы! Я бы сказал, что в христианской традиции есть темные места кромешного ужаса.

К.Т.: И их вес…

Д.О’Д.: Да, их вес… Но есть и места, освещенные ослепительным светом, и глубокие источники восстановления и исцеления. Думаю, это актуально для всех, кто хочет иметь зрелую, открытую, добросердечную и критическую веру — вести разговор со своей традицией так неустанно и так решительно, как только вы можете.

К.Т.: На самом деле именно из вашей книги я впервые узнала то, о чем никогда не задумывалась, что в греческом корень слова «красота» связан со словом «зов», «призвание» — «Kalon» и «kalein».

Д.О’Д.: Именно так.

К.Т.: Так любопытно!

Д.О’Д.: Да, и это значит, что в присутствии красоты вы не в нейтральном состоянии, красота буквально взывает к вам, зовет вас. Я чувствую, что можно написать прекрасную психологию, основанную на понятии зова и призвания, призвания быть собой, призвания преобразить раненные и ожесточенные места внутри вас. И, конечно, это само сердце творчества, постоянно чувствовать зов. Как, например, в моей работе, когда я пытаюсь написать несколько стихотворений. Один и тот же текст не написать дважды. Вы всегда попадаете в новое место, а потом с удивлением смотрите, куда вас привели.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Но если, как вы предлагаете, подумать о красоте как о том, что напрямую связано с самыми вопиющими проблемами современного мира и нашего внутреннего мира, то как нам следовать этому призванию, учитывая все ограничения и то, что многое из того, что нас окружает, визуально и объективно не красиво и может так и не стать красивым?

Д.О’Д.: О, да, вы задаете справедливый вопрос. В прежних представлениях о росте и развитии всегда была эта идея, которую, например, Ноэль Хэнлон, моя подруга-поэтесса, использует в стихе о своей дочери: «Как и мне, тебе нужно было от чего-то отталкиваться», то есть, чтобы развиваться, нам нужно с чем-то бороться. Теперь же такое ощущение, что развитие должно быть нам подано. И, судя по вашей формулировке, вы признаете, что там есть эта диалектика, что нас окружают силы, не благоприятствующие признанию, пробуждению или поощрению красоты, но вообще-то именно они и должны подталкивать нас к тому, чтобы мы это делали.

Как мы можем это делать? Один из способов, и это прекрасный способ и интересный вопрос, который можно задать себе, звучит так: когда в последний раз у вас получался невероятный разговор, а не просто два пересекающихся монолога, что часто выдается в этой культуре за разговор. Так вот, когда у вас получился невероятный разговор, в котором вы слышали, как говорите нечто, и удивлялись, что вы вообще это знаете, в котором вы слышали от кого-то слова, которые находили в вас такие места, которые казались вам потерянными и забытыми, разговор, который ощущался как Событие, выведшее вас обоих в новую плоскость, и, в-четвертых, разговор, который неделями продолжал петь в вашей голове? У меня недавно произошло несколько таких разговоров, и это нечто невероятное. Как у нас говорят: это пища и питье для души.

Следующий вопрос, который нам всем стоит себе задать, таков: кого вы читаете? В каком направлении вы раздвигаете свои границы? Вы повторяетесь в этом? Одна из первых книг, что я прочитал в детстве, — дома у нас не было книг, но они были у соседа, и он столько всего приносил, что я испортил зрение и стал носить очки — одна из первых книг была книга Вилли Саттона, грабителя банков, отсидевшего 30 лет за ограбления. И в книге кто-то спросил Вилли: «Вилли, почему ты грабишь банки?» И он ответил: «Потому что там деньги». А почему мы читаем книги? Потому что там мудрость.

И, как всегда говорили мои преподаватели, если вы пишете эссе или диссертацию, сначала нужно прочитать основные источники и довериться своей встрече с ними, прежде чем переходить к дополнительной литературе. Я бы посоветовал всем, кто нас слушает и интересуется духовностью и кого немного отпугивают представления о том, что это нечто наивное, обреченное и иллюзорное, возьмите что-нибудь вроде Майстера Экхарта или кого-то из мистиков и просто посмотрите, что это. Вас может глубоко поразить то, какое из этого может получиться захватывающее приключение и возвращение домой.

Джон О’Донохью. Фото: © Bill O’Leary

Криста Типпетт: Джон О’Донохью умер во сне 3 января 2008 года в возрасте 52 лет. Это одно из последних интервью, записанных с ним. Некоторые из его книг: «Anam Cara» (издана на русском) и «Красота». Его последняя работа — «Благословить пространство между нами: книга благословений». Совсем недавно в Великобритании была издана замечательная книга разговоров с ним, «Хождение по пастбищам чудес». В заключение мы приводим одно из его самых известных стихотворений-благословений, написанное для его матери в момент смерти его отца. Он прочитал мне его вслух, когда мы сидели с ним рядом.

Джон О’Донохью: Это стихотворение я написал несколько лет назад, оно называется «Beannacht», что по-гэльски означает «Благословение».

В день, когда

ноша мертвым грузом

ляжет тебе на плечи

и ты споткнешься,

пусть глина затанцует под твоими ногами

и вернет тебе равновесие.

И когда твои глаза

замрут за серым стеклом

и в тебя проникнет

призрак утраты,

пусть скопление цвета

— индиго, гранат, изумруд, бирюза —

пробудит в тебе

поляну радости.

Когда парус в лодке твоей мысли

истреплется

и пятно океана

расползется под тобой черной тенью,

пусть по воде пробежит

желтая лунная дорожка

и приведет тебя прямо к дому.

Да пребудет с тобой питающая сила земли,

Да пребудет с тобой ясность света,

Да пребудет с тобой свобода океана,

Да пребудет с тобой защита предков.

И пусть тихий ветер

выткет из этих слов любви

невидимый плащ,

который окутает заботой

твою жизнь.

Let’s block ads! (Why?)