психотравма

Психотерапия привязанности у взрослых: интервью с Дэвидом Эллиоттом

Представляем вашему вниманию серию интервью «Интегральный диалог» — совместную инициативу проекта «Интегральное пространство» и онлайн-журнала «Эрос и Космос».1 Данное интервью было записано в Санкт-Петербурге в январе 2020; публикуется впервые. Транскрипт интервью отредактирован для лучшей читаемости.

Видео с русскими субтитрами. Если субтитры не отображаются,
их можно включить вручную.

Евгений Пустошкин: Приветствуем, Дэвид, в Санкт-Петербурге. Спасибо за согласие на это интервью.

Дэвид Эллиотт: Не за что! Рад быть здесь.

Е.П.: Итак, сразу же перейдём к нашим вопросам. Первый вопрос таков. Вы соавтор (или соредактор) вместе с Дэниелом Брауном книги «Нарушения привязанности у взрослых» (Attachment Disturbances in Adults). Что это такое? Что такое «нарушения привязанности» и какие существуют методы их лечения с точки зрения разработанного вами метода?

Д.Э.: Что ж… Эта книга насчитывает 752 страницы, отвечающие на данные вопросы, так что попробую быть лаконичнее. Привязанность — это термин, имеющий психологический смысл и описывающий переживания младенца в связи с его опекуном [здесь и далее — родителем]. В идеале эти отношения, то, что называется «узами привязанности», есть нечто, с психологической точки зрения описываемое как «безопасное». В идеальной ситуации маленький ребёнок примерно к возрасту 2 лет имеет опыт чувства безопасности во взаимоотношениях с родителем — безопасной привязанности, — и это значит, что на уровне внутреннего переживания у младенца есть ощущение доверия и уверенности, что его потребности будут в разумной мере удовлетворяться, — но здесь мы не говорим о некоем совершенстве при удовлетворении потребностей, — а о «достаточно хорошем» их удовлетворении. Когда бы ни возникала потребность — например, голод, «холодно», «жарко», страх — родитель будет в разумной мере присутствовать, внимательно и отзывчиво, чтобы попытаться успокоить и утешить младенца, восстановить у него чувство относительного комфорта.

В идеале это происходит, — как я уже упоминал, — «достаточно хорошим» образом. Мы очень во многом опираемся на концепцию Винникотта о «достаточно хорошем родительстве». Это означает, что примерно 70 % времени опекун или родитель будет проявлять способность уместным образом отзываться на потребности младенца и удовлетворять их. В таких обстоятельствах у ребёнка развивается чувство доверия не только родителю, но и миру как таковому.

Дэниел Браун, Дэвид Эллиотт. «Нарушения привязанности у взрослых»: Brown D. P., Elliott D. S. Attachment Disturbances in Adults: Treatment for Comprehensive Repair. — New York: W. W. Norton & Company, 2016. 752 p. (Photo © Tatyana Parfenova)

Это отношения безопасной привязанности, которые устанавливаются к возрасту примерно 2 лет и служат фундаментом для ребёнка, подростка и, в конечном счёте, взрослого, чтобы тот имел опыт чувства безопасности и уверенности в мире: что когда бы ни возникали стрессовые обстоятельства, когда бы ни возникали потребности, всегда будут доступны ресурсы извне, а затем, в конечном счёте, и изнутри, чтобы суметь отозваться на потребность и удовлетворить её.

Это и есть обстоятельства безопасной привязанности. В большинстве западных стран, — на самом деле я здесь говорю о США, ведь я лучше всего знаком именно с данными по этой стране, — как утверждает статистика, примерно 60 % взрослых имеют то, что называется «безопасной привязанностью», а 40 % имеют «небезопасную привязанность». Итак, небезопасная привязанность — это совершенно иные обстоятельства. Это обстоятельства, при которых примерно к возрасту 2 лет младенец и тоддлер [ребёнок, начинающий ходить] лишён чувства,что его (или её) потребности будут удовлетворены в достаточной мере. Когда это происходит, образуется отсутствие доверия, отсутствие опыта, что родитель будет в достаточной мере присутствовать, чтобы удовлетворить эти потребности. Младенцу и тоддлеру приходится развивать у себя способы взаимодействия с родителем, чтобы попытаться максимально вызывать возможность того, что его потребности будут удовлетворены. Стало быть, есть несколько типов небезопасной привязанности; каждый тип описывает отличающуюся попытку адаптации к нехватке «достаточно хорошего» присутствия родителя.

Итак, одна из форм небезопасной привязанности называется «отвергающая» или «избегающая». Это происходит, когда ребёнок переживает своего родителя как того, кто отвергает — на самом деле активно отвергает — потребности ребёнка к связи с ним. Так что ребёнок научается тому, что когда бы у него ни возникала потребность в чём-то и если он обратится к своему родителю в поисках утешения, поддержки, того, чтобы как-то была удовлетворена эта потребность, чаще всего родитель попросту не будет присутствовать, чтобы удовлетворить эти потребности, но будет активно отвергать и отворачиваться от ребёнка — возможно, даже высмеивать его, — за то, что у него есть эта потребность. В этом смысле ребёнок научается тому, что нельзя обращаться к родителю для удовлетворения потребностей; ребёнок учится попыткам позаботиться о своей потребности самостоятельно и обретает такие черты, которые часто называются «избегающими». Он избегает установления более близких связей, избегает близкого контакта с родителем, пытается быть самодостаточным, пытается заботиться о своих потребностях самостоятельным образом.

Ещё одна форма небезопасной привязанности называется «тревожно-озабоченной привязанностью». Это такие обстоятельства, которые происходят в результате того, когда младенец (или ребёнок, или тоддлер) обращался к родителю, чтобы тот обратил внимание на его потребности и удовлетворил их, а родитель иногда присутствовал, иногда не откликался, — то есть был непоследователен в своём отклике. Иногда родитель и сам является тревожным или озабоченным, так что он не способен по-настоящему сонастраиваться с потребностями ребёнка. В таком случае ребёнок становится тревожным в отношении родителя и испытывает сомнения, будут ли его потребности удовлетворены. Один из способов, как он может пытаться адаптироваться к этому, это усиленное выражение потребности, — ребёнок становится всё более растроенным, всё более тревожащимся, надеясь, что увеличение интенсивности выражения потребности приведёт к тому, что родитель с большей вероятностью станет доступным ему. Тогда родитель, возможно, сможет хотя бы на мгновение забыть о том, чем он сам так сильно озабочен, о своих собственных тревогах или трудностях, и сонастроиться с младенцем. Так что, в каком-то смысле, стресс, ощущаемый ребёнком, становится тем, что очень важно выражать более интенсивным образом, чтобы добиться удовлетворения этих потребностей родителем. Эти паттерны [стереотипы реакций], опять же, устанавливаются обычно к возрасту 2-х лет и, как вы можете себе представить, будут устойчиво проявляться и по мере продолжения развития. Они будут проявляться и во взрослых отношениях тоже. Таковы два базовых паттерна-образца небезопасной привязанности.

Есть ещё один тип привязанности, который, скорее, является комбинацией этих двух. Его часто называют «дезорганизованной привязанностью». Это, опять же, ещё один способ попытаться адаптироваться к обстоятельствам, когда родитель переживается как тот, кто автоматически не приводит к удовлетворению потребностей.

Е.П.: И дело не в том, что это должно быть какой-то прямой психотравмой, как, например, когда орут и проявляют абсолютное пренебрежение ребёнком. Это больше про отношения и сонастроенность родителя с ребёнком, верно?

Д.Э.: Совершенно верно. Хотя я бы добавил, что если наблюдалось очень много психотравмирующих факторов и насилия (абьюза), как, например, когда орут, как вы упомянули, тогда степень нарушения привязанности, степень небезопасности привязанности будет намного выше и, скорее всего, будет проявляться в виде дезорганизованной привязанности. Дезорганизованная привязанность обычно доставляет наибольшие проблемы маленькому ребёнку, а также и когда он становится взрослым и живёт с этим типом привязанности во взрослой жизни. Здесь мы имеем дело с некоторыми из наиболее тяжёлых психологических нарушений, такими как «диссоциативное расстройство идентичности», которое ранее называлось «расстройством множественной личности», и «пограничное расстройство личности», которое, как правило, доставляет человеку большие трудности: в его внутренней и внешней жизни очень много хаоса. Это расстройство также ещё и трудно исцелить психологически. В основе обоих расстройств почти всегда обнаруживается дезорганизованная привязанность.

Так что, как вы понимаете, мы в действительности хотим… То есть часть наших интересов и нашей работы состоит в том, чтобы помогать психологам и профессионалам сферы психического здоровья научиться решать проблему небезопасной привязанности, а также помогать родителям становиться… что ж, можно сказать: решать некоторые из проблем своей собственной небезопасной привязанности, чтобы они могли быть более доступны для своих детей и могли вырастить детей, у которых нет небезопасной привязанности и с большей вероятностью развивается безопасная привязанность. Исследования также позволили обнаружить нечто относящееся к этому: если у ребёнка небезопасная привязанность, то есть более высокая вероятность, что у него может развиться целый спектр психологических проблем. Такие дети менее гибки и устойчивы при столкновении со стрессами, происходящими в жизни и могущими привести к психологическим трудностям. Если у ребёнка безопасная привязанность, то он гораздо более устойчив и гибок при столкновении со стрессовыми и трудными ситуациями, неизбежными в жизни. Так что они с меньшей вероятностью будут иметь психологические проблемы, когда будут становиться старше.

Если у ребёнка безопасная привязанность, то он гораздо более устойчив и гибок при столкновении со стрессовыми и трудными ситуациями, неизбежными в жизни

Е.П.: Так что дело не обстоит так, будто если ребёнок смог пройти через трудности и выжить, то он, дескать, более адаптивен к обществу. Похоже, что наука о привязанности показывает нам, что если у вас есть базовое нарушение данного типа привязанности, то это будет важным предсказывающим фактором, что в будущем у вас будут проблемы во взрослой жизни, верно?

Д.Э.: Да, да, это верно. Это придаёт нам дополнительную мотивацию к тому, чтобы пытаться просвещать людей об открытиях, сделанных наукой о привязанности и наукой о развитии, как профессионалов в сфере психического здоровья, так и общее население, чтобы родителям были доступны ресурсы по оказанию себе помощи, если у них есть сложности, мешающие воспитанию детей с безопасной привязанностью, а также чтобы помочь им научиться базовым… некоторым основополагающим способам родительства, которые способствуют развитию безопасной привязанности. И это один из сущностных моментов той книги, которую мы опубликовали в 2016 году. Мы описали вполне конкретное количество условий, способствующих развитию безопасной привязанности у детей.

Е.П.: Насколько я понимаю, это результат длительных исследований. Верно ли это?

Д.Э.: Да. То, что мы выполнили в рамках этой работы, заключалось в очень тщательном исследовании и рассмотрении того, что многие специалисты за последние 50 лет изучения проблем, связанных с привязанностью, обнаружили в отношении того, что, как правило, приводит к развитию безопасной привязанности во время родительства, а также что, как правило, приводит к развитию небезопасной привязанности и небезопасного стиля воспитания. Мэри Айнсворт, которая была коллегой Джона Боулби, — мы считаем их «мамой» и «папой» сферы исследований привязанности, — в общем, Мэри Айнсворт была одним из первых людей, которые чётко описали условия, способствующие развитию безопасной привязанности. И она использовала термин «материнская отзывчивость» для обозначения фундаментального аспекта стиля родительства, способствующего безопасной привязанности. Что она имела в виду под этим, когда использовала слово «материнская отзывчивость», это то, что мать, — но также это может быть и отец, и любой иной опекун, — в разумной мере доступен, чтобы эффективно отзываться на потребности ребёнка в любой отдельно взятый момент времени. Речь не идёт о стопроцентной отзывчивости и точности реакции. Такое невозможно для человека. Но мы вновь и вновь возвращаемся к концепции Винникотта о том, что нужно быть «достаточно хорошими родителями» — где-то 70 % времени мать или опекун могут проявлять отзывчивость определёнными способами.

Стало быть, мы рассмотрели то, как Айнсворт описывала материнскую отзывчивость. Мы также изучили и труды других исследователей и клиницистов. И мы попытались сделать дистиллят из всего, что есть, чтобы получить вполне определённые описания того, что, на наш взгляд, является квинтэссенцией наиболее необходимого. И мы назвали это «пятью условиями, которые способствуют развитию безопасной привязанности». Хотите ли вы, чтобы я…?

Е.П.: Конечно же, каковы эти пять условий?

Д.Э.: Окей, пять условий. Опять же, это описания того, что мы считаем [основными условиями], которые мы выявили из работы, выполненной многими другими людьми. Мы не утверждаем, будто бы мы всё это сделали исключительно сами. Однако мы считаем, что эти описания являются очень полезными, если размышлять о них, как мы предлагаем. Итак, первое условие — это переживание ребёнком безопасности в отношении родителя; ребёнок с большей вероятностью будет испытывать безопасность в отношениях с родителем, если родитель стабильно проявляет способность защищать ребёнка. Ребёнок, вполне естественно, весьма часто переживает страх и стресс при ощущении опасности. Это фундаментальный аспект появления в нашем мире. Мир с неизбежностью иногда являет обстоятельства, которые пугающи. Итак, ребёнок, когда чувствует страх, может как-то испугаться; хорошо бы, чтобы, в идеальной ситуации, родитель распознал, что ребёнок чувствует испуг, и смог оказать ему защиту. Например, младенец может чувствовать себя комфортно и удовлетворённо… может быть, играет с мамой, и тут внезапно кто-то входит в комнату, — незнакомец, — и этот незнакомец ведёт себя очень громко, очень быстро двигается, так что ребёнок, скорее всего, сильно испугается. И если мать сонастроена с ребёнком, то она (или он [если опекун — мужчина]) распознает, что ребёнок боится, находится в стрессе, так что, может, возьмёт ребёнка на руки, прижмёт к себе и, может, отнесёт в другую комнату, где потише. И этот страшный человек более не будет беспокоить ребёнка. Речь о ситуации, когда ребёнок переживает чувства радости и безопасности и происходит нечто неожиданное, так что ощущение безопасности пропадает. Присутствует ощущение страха и стресса, а затем ребёнок получает опыт, что мать сразу же откликается на ситуацию и предпринимает эффективные действия по защите ребёнка от того, что его пугало. Итак, здесь вы видите парную ситуацию. Есть ощущение безопасности, и безопасность присутствует благодаря определённому поведению со стороны родителя. В общем, таково первое условие: ощущение… ощущаемое чувство безопасности и стабильной защиты со стороны матери или родителя.

Второе условие, на которое я указывал в описании первого условия, это сонастроенность — родительская сонастройка. Если родитель стабильно сонастроен с ребёнком, — то есть в сопереживании [эмпатии] осознаёт переживания ребёнка и соединён с ними, тогда, скорее всего, ребёнок будет чувствовать, что его видят и знают. У ребёнка с большой вероятностью разовьётся опыт: «О, есть некто, этот важный человек — моя мама, мой папа, — кто знает, знает меня; знает, что я переживаю; знает, когда я боюсь; знает, когда я счастлив; знает, когда я в чём-то нуждаюсь», — и, опять же, речь идёт о том, что это происходит в «достаточно хорошей» степени, а не о ста процентах. Родительская сонастроенность ведёт к этому чувству, что тебя видит и знает твой родитель, и это очень важно для развития безопасной привязанности.

Третье условие — когда бы ребёнок ни был расстроен или в стрессе, родитель в разумной мере доступен ему как источник утешения и успокоения. Итак, это может быть в форме защиты от опасности, как в первом примере, также это может быть в контексте ситуации, когда ребёнок очень голоден и начинает чувствовать стресс от голода, тогда сонастроенный родитель будет распознавать, что ребёнок чувствует голод, а не стрессует, скажем, от чего-то иного, и тогда предоставит ребёнку еду и питание…

Е.П.: И речь здесь о первых двух годах жизни, верно?

Д.Э.: Хороший вопрос. Да, всё это происходит, понимаете, с самого момента рождения, и ощущение связи, или уз, привязанности, будь то безопасной или небезопасной, обычно устанавливается к 18 месяцам, — то есть к возрасту 18 месяцев — 2 лет. В общем, эти первые годы очень и очень важны.

Итак, третье условие — это чувство стабильного утешения родителем, доступным для обеспечения утешения и успокоения, когда ребёнок стрессует.

Четвёртое условие — это чувство, что родитель тебя ценит, тогда у ребёнка развивается стабильное чувство, что его ценят, если родитель последователен в том, что он радуется ребёнку, счастлив быть с ребёнком, чувствует радость, когда соединён с ребёнком и способен коммуницировать это ему посредством радостного выражения лица, радостных звуков, а также прямого словесного выражения по мере того, как ребёнок всё больше и больше понимает вербальную речь. И это приводит к развитию чувства, что ты важен. «О, этот важный для меня человек действительно радуется мне», — и это интернализируется [усваивается] очень хорошим образом.

И последнее из этих пяти условий, которые мы обсуждаем, это чувство, что тебя поддерживают в твоём лучшем самопроявлении, и это переживание, развивающееся, когда родитель последовательно поддерживает ребёнка в том, чтобы он исследовал, учился, замечал интересное. Если родитель проявляет интерес к ребёнку, тогда он сможет поддержать ребёнка в том, чтобы ребёнок мог исследовать и открывать для себя то, что интересно ему самому [т. е. ребёнку]. И это способствует развитию чувства безопасности в отношении родителя.

Я хотел бы добавить ещё один компонент к этому. Вы, вероятно, уже заметили, что эти пять условий, поддерживающих безопасную привязанность, также поддерживают некоторые очень важные… некоторые другие важные психологические и эмоциональные качества, раскрывающиеся в процессе развития. Одно из них — это развитие «я», или самости. Ребёнок с безопасной привязанностью с гораздо большей вероятностью разовьёт у себя более сильное, более сбалансированное и более стабильное чувство «я», и это проистекает из всё тех же условий — в особенности, из сонастроенности родителя, способного распознавать потребности ребёнка. Когда родитель стабильно распознаёт внутренние состояния и потребности ребёнка, с течением времени это способствует развитию эмоциональной вариативности и самостоятельного распознавания своих состояний.

Ребёнок с безопасной привязанностью с гораздо большей вероятностью разовьёт у себя более сильное, более сбалансированное и более стабильное чувство «я»

Также чувство, что тебя ценит родитель, который радуется тебе, ребёнку, поддерживает самоуважение (самооценку). Вдумайтесь: если ребёнок стабильно чувствует, что родитель радуется самому факту его существования, это будет повышать самооценку и поддерживать исследовательскую деятельность и совершение открытий в мире. Что ж, каким образом мы развиваем чувство своего уникального «я» и того, что нам нравится и не нравится? Это приходит к нам в результате исследования окружающего мира, от чувства себя в достаточной безопасности, чтобы отдалиться от родителя и найти для себя самостоятельно, что же мне нравится, а что не нравится, и затем вернуться к родителю со словами: «Смотри, что я нашёл!» В благоприятной ситуации родитель проявит интерес и даже радость в отношении открытия, сделанного ребёнком. Итак, это способствует развитию «я».

По мере нашего развития, в идеальной ситуации, мы не только учимся нашим эмоциям и различным типам эмоций, которые можем иметь, но и учимся, как регулировать свои эмоции. Лица с пограничным расстройством личности или иного рода психологическими проблемами, — они могут быть ошеломлены эмоциями. У них нет хорошей внутренней способности справляться с внутренними эмоциональными состояниями или регулировать их. Если в течение первых 2-х лет жизни ребёнка родитель был стабильно доступен в том, чтобы помогать ребёнку регулировать его внутренние состояния — утешать ребёнка, когда он, например, в стрессе, — ребёнок интернализует это переживание, что его утешает родитель, развивает у себя внутреннюю репрезентацию — можно сказать, внутренний образ, — что его утешают всякий раз, когда он в стрессе; и мы обнаружили, что если это происходило в достаточно хорошей мере в течение детства, то во взрослой жизни эти внутренние репрезентации, эти внутренние образы того, что тебя утешают, когда бы ты ни стрессовал, помогают развитию способности к самоутешению и саморегулированию эмоций в течение взрослой жизни.

Стало быть, когда бы к нам ни приходил на психотерапию пациент или клиент, у которого очень много эмоциональных трудностей, ошеломляющих эмоциональных переживаний, и он испытывает трудности с их регуляцией, мы размышляем о том, что у него есть какие-то раннедетские проблемы с привязанностью, и мы можем определённым образом работать, как мы и описываем в книге, со взрослым клиентом, чтобы помочь ему исправить эти проблемы, чтобы могли развиться навыки внутренней саморегуляции, даже если таковые не сформировались в детстве.

Е.П.: Стало быть, часто в кабинет психотерапевта приходит взрослый с определённого рода проблемами — эмоциональными проблемами или сценариями, — и часто такие люди даже и не думают, какое мощное влияние оказали на них первые 2 года жизни, ведь, разумеется, первые 2 года жизни для них подсознательны или бессознательны, верно?

Д.Э.: Вы хорошо это подметили.

Е.П.: Поэтому суть психотерапевтической работы, информированной знаниями о привязанности, заключается в том, чтобы замечать эти паттерны нарушений привязанности и помогать взрослым корректировать их в своей взрослой личности.

Д.Э.: Да.

Е.П.: Чтобы они могли улучшить свою жизнь…

Д.Э.: Вот именно. Мы обнаружили… Понимаете, как я уже говорил, в США примерно 40 % взрослых людей имеют небезопасную привязанность. Но среди тех людей, которые приходят на психотерапию, намного более высокий процент, как мы обнаружили, имеют в основе небезопасную привязанность — в значительной степени или хотя бы в некоторой. Опять же может быть целый спектр тяжести небезопасной привязанности. Но мы… и здесь я должен подчеркнуть: я говорю об американской статистике, однако в 2010 году было исследование, которое провела Наталья Плешкова, российский исследователь, работающий здесь, в Санкт-Петербурге2. Она взяла выборку младенцев из петербургских семей — благополучных семей, проживающих в Санкт-Петербурге. Насколько я помню, там было около 130 младенцев. И она обнаружила, что только лишь у менее 7 % была безопасная привязанность, что означает, что 93 % этой выборки имеет какую-то форму небезопасной привязанности здесь, в Санкт-Петербурге, и знаете, это очень беспокоит, конечно же, ведь все эти младенцы из семей, в которых, как казалось, не было особо какого-либо насилия, понимаете, не было вообще ничего ужасающего. Но почти 93 % этих детей, — они проживали второй год своей жизни, — имели небезопасную привязанность; и Плешкова выдвинула предположения, почему дело обстояло так, почему среди этих детей был настолько низкий уровень безопасной привязанности.

Это очень интересно, те идеи, о которых она говорила: в российской культуре, в обществе, вероятно, присутствует много нерешённого горя и психотравм из-за событий и происшествий, которые происходили в течение десятилетий; и когда у родителя есть нерешённая психотравма или недопрожитое горе, это будет влиять на его уход за ребёнком, на его родительство. Так что это ещё одна причина, почему настолько важно для благополучия детей, чтобы родители могли проработать и, в идеале, исцелить тот тип внутренней небезопасности, который они несут в себе — тот тип нерешённого горя или психотравмы, возникшей в их биографии, в биографиях их родителей, в истории культуры в целом, и это один из аспектов, почему я так люблю эту работу, ведь она может оказывать эффект не только индивидуально на людей, приходящих к нам за психотерапией, но и чем больше мы помогаем кому-то индивидуально, кто может стать впоследствии родителем, тем больше это будет помогать, в свою очередь, их детям, чтобы у них развивалась безопасная привязанность.

Я обучаю этой методологии в Санкт-Петербурге уже несколько лет. На одном из моих продвинутых семинаров, который посещали люди, занимавшиеся на вводном семинаре, я спрашивал об их опыте использования этого психотерапевтического метода, который мы описываем в своей книге, и одна женщина подняла руку и сказала, — а она много работает с приёмными родителями, особенно — с приёмными матерями, — и она сказала, что в своей работе она обнаружила следующее: великое множество приёмных матерей приходили к ней за помощью в развитии их родительских навыков и проработке их собственных трудных переживаний, которые активируются в процессе бытия приёмным родителем. Эта женщина увидела, что довольно у многих из этих приёмных родителей небезопасный тип привязанности, так что она применяла психотерапевтические методы, которым я обучал, и, по её словам, несколько людей, которые к ней приходили, — несколько из этих приёмных матерей, — после периода из сессий, где проводилась эта работа по исцелению привязанности, говорили: «После нашей с вами работы я чувствую больше любви к своим детям», — и я думаю, что это… это прекрасно! Это… понимаете, это может оказывать такой эффект. Если эти родители больше любят своих детей, то дети будут жить лучше, они с большей вероятностью будут чувствовать себя в безопасности и смогут вырасти и реализовать свой полный потенциал.

Е.П.: Тот способ, как Дэниел Браун описывает этот метод психокоррекции… эту методику коррекции нарушений привязанности, звучит как модифицированная версия… точнее, синтетический метод, интегрирующий нечто вроде медитации, использующей визуализацию, — так ли это? Можете ли вы хотя бы вкратце описать суть методики?

Д.Э.: Безусловно. В целом, метод, который мы разработали с Дэном Брауном, — в рамках рабочей группы, которая встречалась более 8 лет и изучала исследования привязанности и методы её исцеления, — включает в себя то, что мы называем тремя столпами эффективной терапии привязанности.

Первый столп включает в себя ту методику, о которой вы говорите, — мы её называем: «Метод идеальной родительской фигуры». Это включает в себя следующее: методика используется для работы со взрослыми, и мы просим… вначале мы помогает взрослому клиенту сонастроиться с телесным осознаванием. Мы хотим, чтобы человек не столько думал о процессе неким интеллектуальным образом. В идеале мы хотим, чтобы человек на висцеральном уровне и полностью телесным образом переживал определённую серию образов, которую я через мгновение опишу. Мы хотим, чтобы человек вошёл в сосредоточенное на теле переживание, ведь в течение первых 2-х лет жизни, которые наиболее значимы для опыта привязанности и в течение которых, собственно, и формируется тип привязанности, когнитивная [интеллектуальная] система не очень развита, но вместо этого младенец и маленький ребёнок переживают большинство вещей в теле, — используя телесное осознавание.

Так что, если ко мне приходит взрослый клиент и выясняется наличие у него нарушения привязанности, мы обнаружили, что наиболее эффективной основой для работы является помощь взрослому вернуться в телесное осознавание, и уже на основе этого телесного осознавания мы просим клиента вообразить, как он возвращается во времени назад и начинает снова чувствовать себя маленьким ребёнком. Так что дело не просто в том, чтобы представить себя ребёнком. Вы не просто представляете в уме картинку, будто вы ребёнок. Это про то, чтобы всё более и более погрузиться в ощущение, что вы маленький ребёнок, почувствовать в своём теле, каково быть маленьким ребёнком — быть тем маленьким ребёнком, которым вы являетесь, то есть мы хотим, чтобы клиент пережил опыт «здесь-и-сейчас» такими способами, какими он может это сделать, — почувствовать себя изнутри маленьким ребёнком.

Когда этот этап выполняется и человек говорит: «Хорошо. Я чувствую себя ребёнком», — тогда мы говорим нечто вроде: теперь представь в воображении, когда ты чувствуешь себя маленьким ребёнком, которым ты являешься, что ты замечаешь, что ты не один; ты замечаешь, что ты с родителями. Но не с теми родителями, с которыми ты вырос; заметь, что ты с новыми, иными родителями. Родителями, которые действительно знают, как нужно быть с тобой, и знают все способы, как можно помогать тебе чувствовать себя в безопасности, а также дать тебе почувствовать, что тебя утешают, видят, знают и ценят за то, каким ребёнком ты действительно являешься. Затем мы помогаем клиенту углубить это внутреннее переживание бытия маленьким ребёнком с родителями, которые способны проявляться такими способами, которые наиболее способствуют развитию безопасной привязанности. Это не про то, чтобы говорить, будто реальные родители были неправы или плохие. Понимаете, мы никогда не работаем с реальными родителями. Никогда не критикуем их и не говорим, будто они были плохими. Мы просто говорим: да, ваши реальные родители старались изо всех сил, но теперь мы поможем вам получить новый опыт, и я буду поддерживать вас в этом переживании того, на что могло бы быть похоже, на что может быть похоже, прямо сейчас, если вы становитесь маленьким ребёнком с родителями, которые знают, как именно нужно быть с вами во всех аспектах, помогающих вам чувствовать безопасность.

Далее на протяжении ряда сессий мы вновь и вновь проходим через этот процесс и помогаем клиенту углублять этот опыт, и часто происходят необычайные вещи с клиентами. Они… как вы можете себе представить, они чувствуют себя очень хорошо благодаря тому, что о них заботятся такими способами, которых им недоставало, когда они были маленькими детьми. Благодаря использованию воображения, внутреннего переживания путём образов, они в действительности могут на своём опыте пережить совершенно новый опыт, отличающийся от того, что у них было в детстве, и этот новый, отличающийся, положительный опыт интернализируется таким образом, что он начинает более активно проявляться в их жизни, в опыте их отношений с другими, чем то, что осталось у них от опыта реального детства. И мы считаем, что этот процесс позволяет заменить раннедетские репрезентации привязанности, которые были проблематичны и приводили к чувству небезопасности, новыми репрезентациями привязанности, которые позитивны и могут поддерживать безопасную привязанность. В результате своих исследований мы обнаружили, что, даже хотя на это может уйти значительное время — в зависимости от тяжести нарушения привязанности, — всё равно это занимает намного меньше времени, нежели традиционные методы исцеления привязанности, разработанные в клинической психологии.

Е.П.: Сколько времени занимает такой процесс?

Д.Э.: Мне часто задают данный вопрос, и на него очень трудно ответить, ведь каждый человек уникален, однако я могу утверждать, что, если исходить из полученных нами в исследовании данных, даже лица с очень тяжёлыми формами небезопасной привязанности, — например, выраженной дезорганизованной привязанностью, — могут выработать у себя то, что называется «наработанной безопасной привязанностью». Если кто-то начинает с небезопасной привязанности и затем обретает безопасную привязанность, мы зовём это «наработанной безопасностью». Итак, в течение примерно 3-х лет можно провести кого-то с тяжёлой формой небезопасной привязанности к наработке безопасной привязанности.

Даже лица с очень тяжёлыми формами небезопасной привязанности могут выработать у себя то, что называется «наработанной безопасной привязанностью»

Е.П.: А какова частота сессий?

Д.Э.: Раз в неделю, а позднее — постепенно переходя к занятиям раз в две недели. Это типичный вариант.

Е.П.: И чтобы люди (простите, что перебиваю) понимали, это по-настоящему фундаментальное изменение в типе привязанности — обретение такой наработанной безопасной привязанности. Это оказывает глубокое влияние на человека, так что нельзя говорить, будто «это занимает слишком много времени», и вообще это, можно так сказать, довольно краткосрочная терапия в сравнении с тем, через что обычно приходится пройти людям, чтобы проработать проблемы в рамках серьёзной психотерапии.

Д.Э.: Я бы сказал, что это так. Но я бы здесь ввёл одно уточнение: не то, чтобы терапия сама по себе краткосрочная; так что если у кого-то тяжёлое расстройство — нарушение привязанности, или пограничное расстройство личности, или диссоциативное расстройство идентичности, понимаете, на это всё равно может уйти несколько лет сессий, проводимых каждую неделю или раз в две недели, иногда это даже могут быть занятия по два раза в неделю, если человек в очень тяжёлом состоянии. Но, как вы и сказали, на это уходит меньше времени. Мы обнаруживаем, что это занимает меньше времени, чем более традиционные формы работы с нарушениями привязанности. Я видел, как люди за 6 месяцев переходили от небезопасной к наработанной безопасной привязанности. Конечно, эти люди не начинали с ситуации очень тяжёлого нарушения привязанности, но всё равно у них была небезопасная привязанность, создававшая для них проблемы в их взрослых отношениях и их отношениях с самими собой. Я бы также добавил, что, даже когда безопасная привязанность оказывается наработана, это не означает, что такой человек обретает полнейшее психологическое умиротворение, здоровье и благополучие. Всё ещё могут быть проблемы в вопросах самоуважения и самооценки, которые необходимо или можно было бы проработать в психотерапии. Всё ещё могут оставаться какие-то остаточные аспекты от психотравмирующего опыта, которые может быть важно проработать в психотерапии.

В общем, можно иметь безопасную привязанность и всё ещё переживать тревогу, и всё ещё иметь низкую самооценку, и всё ещё испытывать другого рода трудности, из-за которых человек может обратиться к психотерапевту. Однако если кто-то приходит на психотерапию с безопасной привязанностью, тогда намного проще исцелить эти конкретные проблемы, чем при работе в контексте небезопасной привязанности в начале психотерапии. Опять же, мы обнаружили, что если есть небезопасная привязанность, то, какими бы ни были проблемы, с которыми человек приходит, если мы поможем ему решить проблему небезопасной привязанности, поможем ему наработать безопасную привязанность, тогда бремя тех проблем, с которыми он пришёл на психотерапию, скорее всего, будет легче, а снять его будет проще.

«[Посвящается] всем тем родителям, которые посвятили свою жизнь воспитанию — на основе чуткой сонастроенности — детей с безопасной привязанностью, что обеспечивает передачу безопасной привязанности сквозь вереницу поколений; и с глубоким состраданием ко всем тем родителям, которые не смогли обеспечить безопасность привязанности для своих детей, а также всем небезопасно привязанным детям во всём мире».

— Посвящение-эпиграф к книге Дэниела Брауна и Дэвида Эллиотта «Нарушения привязанности у взрослых»

Е.П.: Хорошо. Последний вопрос, коль скоро у нас осталось всего несколько минут, касается ваших приездов в Санкт-Петербург, — вы ведь давно уже сюда приезжаете, верно?

Д.Э.: Да. Насколько я помню, мой первый семинар по привязанности состоялся здесь в 2012 году. С тех пор я приезжаю каждый год.

Е.П.: Расскажите о своём опыте обучения российских специалистов, которые хотят научиться секретам профессии, — каков ваш личный опыт, были ли какие-то пиковые переживания в вашей преподавательской деятельности здесь?

Д.Э.: Ох, я люблю здесь преподавать по ряду причин, и одна из них в том, что здесь большой интерес в данной работе. Преподавателю всегда в радость, когда люди приходят на занятия с большим интересом. И я думаю, что этот интерес проистекает отчасти из-за признания той степени проблем, связанных с привязанностью, которые есть у людей в данной культуре. На самом деле именно на одном из ранних семинаров, на которых я преподавал, я узнал об исследовании Натальи Плешковой и обнаруженных ею данных, показывавших, что только 7 % детей, участвовавших в исследовании, имели безопасную привязанность. Я не знал об этом, но одна из студентов в аудитории спросила: а знаете ли вы об этом исследовании, а я ответил, что нет, и попросил рассказать о нём. Она о нём поведала и рассказала эту статистику, и я вначале не поверил. Я сказал: «Это не может быть правдой. Настолько низкий уровень безопасной привязанности… как это вообще возможно?» Но я заметил, что, когда мы вели это обсуждение касаемо исследования и я восклицал, будто это невозможно, столь многие из тех, кто был в аудитории (там было 45 человек), просто кивали в согласии и говорили: «Мы верим, что это правда. Мы всё время наблюдаем это в нашей работе. Мы наблюдаем это в наших семьях, и у наших друзей, и среди людей в нашей культуре».

В общем, люди нуждаются в этом здесь. На самом деле они нуждаются всюду. Но признание со стороны клиницистов здесь, в Санкт-Петербурге и в России вообще, важности работы, помогающей решать весьма распространённые проблемы с небезопасной привязанностью, это мотивирует ещё больше трудиться над изучением, как можно исцелять эти проблемы. Именно поэтому они проявляют такой интерес, и это позволяет мне пережить позитивный опыт, что я могу с ними поделиться чем-то, что, как можно надеяться, поможет клиницистам, которые, в свою очередь, помогут людям, с которыми они работают.

Е.П.: Что ж, спасибо большое за эту беседу.

Д.Э.: Не за что! Я очень ценю, что вы меня пригласили и предоставили возможность поговорить об этой работе.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Как тело ведёт счёт: интервью с доктором Бесселом ван дер Колком

Оригинал интервью на английском языке был впервые опубликован в журнале «Brain World Magazine» (весна 2015). Перевод выполнен специально для журнала «Эрос и Космос».

Доктор Бессел ван дер Колк — врач, исследователь, преподаватель и вдохновляющий спикер — занимается изучением посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) с 1970-х годов. Его публикации охватывают многие темы — диссоциативные расстройства, пограничное расстройство личности, самоповреждение, когнитивное развитие у травмированных детей и взрослых, психобиология травмы и др. Он является президентом Международного общества по изучению травматического стресса, профессором психиатрии в Школе медицины Бостонского университета и медицинским директором Центра по изучению травмы (Trauma Center) Института юстиции в Бруклине, штат Массачусетс.

В своей книге «Тело ведёт счёт: мозг, разум и тело в исцелении травмы» («The Body Keeps the Score: Brain, Mind, and Body in the Healing of Trauma») он показывает, как психотравма изменяет работу мозга, влияя на те его области, которые отвечают за удовольствие, сотрудничество, доверие и контроль. Стараясь направить свои открытия на улучшение жизни людей, он показывает, как эти зоны мозга можно снова активировать с помощью внутреннего фокуса и сострадания, а также небольшой технологической помощи.

Brain World: Каково ваше определение психотравмы?

Бессел ван дер Колк: По сути, психотравма — это опыт, который оставляет людей в состоянии беспомощности и ужаса. Травма начинается с чувства: «О боже, моя жизнь кончена». Происходит перегрузка ума и мозга — в результате вы начинаете иначе воспринимать опасность и то, что является важным и неважным для вашего выживания.

BW: Что вызывает психотравму?

БвдК: Ужасающие переживания. Быть избитым, униженным перед другими людьми, подвергнуться издевательствам или сексуальному насилию. По сути, это ситуация, которая характеризуется тем, что не оставляет вам возможностей для самозащиты. Травма — это состояние, когда вы чувствуете, что никакие ваши действия не могут остановить то, что с вами происходит.

BW: Разве каждый из нас в той или иной степени не сталкивался с психотравмой?

БвдК: Плохие вещи случаются со всеми, но можно надеяться, что со временем вы сможете возобновить нормальную жизнь и выработать новые интересы. Если у вас ПТСР — это другой случай, потому что вы начинаете совершать иррациональные поступки или вести себя так, словно не полностью живёте в настоящем. Это заставляет окружающих людей реагировать следующим образом: «Как ты можешь так сильно расстраиваться, сердиться или волноваться из-за такой незначительной проблемы?» Причина в том, что ваш мозг изменился и заставляет вас интерпретировать незначительные явления как угрозу самому вашему существованию.

Одна из самых сложных проблем в жизни травмированных людей заключается в том, что ваше поведение раздражает или пугает окружающих и заставляет вас стыдиться самого себя. Люди, пережившие травму, нуждаются в помощи, чтобы научиться регулировать эти реакции. Бесполезно кричать на них, чтобы они перестали себя так чувствовать, или пытаться убедить их этого не делать.

BW: С научной точки зрения, что происходит в мозге [при психотравме]?

БвдК: Много разных вещей. Когда происходит событие, угрожающее вашей жизни, вырабатываются гормоны стресса, которые мобилизуют вас для борьбы. Если вас что-то удерживает, не даёт восстановить свою безопасность и чувство контроля, эти гормоны могут начать действовать против вас и нарушить работу вашего разума, вместо того чтобы активировать мышцы для движения.

В сущности, гормоны стресса предназначены для того, чтобы помочь нам убежать или дать отпор, чтобы выйти из опасной ситуации. Если они продолжают вырабатываться, они держат вас в состоянии гипервозбуждения или беспомощного коллапса. Если это происходит некоторое время, система фильтрации в мозге изменяется таким образом, что вы становитесь гиперчувствительными к определённым звукам. Вам становится трудно отсеивать несущественную информацию. Постепенно вы начинаете чувствовать угрозу везде и повсюду. Вместо того чтобы сосредоточиться на том, что происходит прямо сейчас, ваш ум остаётся настороже перед лицом возможной опасности, в то время как вы чувствуете беспомощность и невозможность что-то предпринять.

Миндалевидное тело («детектор дыма» вашего мозга) активируется постоянно, предупреждая об опасности, а передняя поясная кора, которая должна отсеивать ненужную информацию, начинает работать хуже, поэтому вещи, которые другие люди считают всего лишь неприятными или раздражающими, воспринимаются как угроза самому вашему существованию.

Средняя префронтальная кора («смотровая башня» вашего разума, которая помогает вам спокойно исследовать происходящее и даёт чувство «я знаю, что делаю») тоже, как правило, отключается, поэтому вы попадаете в ловушку своих реакций, почти не имея над ними контроля.

BW: То есть, мы можем предположить, что корень проблемы — в обработке информации?

БвдК: Да, думаю, можно так сказать.

BW: Как психотравма воздействует на память, и как это влияет на процесс обучения?

БвдК: Поскольку человек фокусируется на угрозе, ему может быть очень трудно воспринимать новую информацию. У вашего мозга остаётся мало ресурсов для изучения чего-то нового. На самом деле новая информация, возможно, мало что значит для травмированного человека. Если это не угрожает, это не имеет значения. Поэтому мир кажется пресным и бессмысленным, даже если с вами происходят всяческие приятные события. Травмированные люди, как правило, снова и снова воспроизводят одни и те же чувства и мысли. Вот почему один из очень важных аспектов терапии — успокоить мозг, чтобы он мог сосредоточиться и воспринимать новую информацию, позволяя вам получить новый опыт, который будет обладать для вас каким-то значением.

BW: Западный мир склонен отделять разум от тела. Можем ли мы устранить это предубеждение с научной позиции?

БвдК: Ключевая проблема психотравмы в том, что люди чувствуют себя небезопасно в собственном теле. Ваше тело продолжает реагировать так, будто вы всё ещё находитесь под угрозой прямо сейчас. Степень, в которой ваше тело продолжает так себя вести, определяет глубину вашей травмы. Таким образом, травма выражается в ощущении глубокого горя, болях в животе, а также в раздражительности, вспыльчивости или оцепенении.

В действительности психотравма — это телесное состояние глубокого дискомфорта, гиперчувствительности или полного отсутствия каких-либо ощущений. Есть множество подходов к травме, основанных на телесно-ориентированных практиках. Например, мы только что закончили исследование йоги при ПТСР и обнаружили, что йога работает более эффективно, чем любое лекарство. Это не означает, что йога исцеляет ПТСР — но она помогает людям снова вернуться в свои тела и почувствовать себя хозяевами на своём корабле.

Она также показывает людям, что они действительно могут что-то предпринять, чтобы справиться с ужасными интернализованными ощущениями паники и беспомощности. Я не говорю, что йога — это последний и единственный ответ. Никто пока не выяснял, могут ли занятия тай-чи или танго вызвать точно такой же эффект. Подозреваю, что если бы кто-то занялся этими темами, получились бы интересные и продуктивные результаты.

BW: Как именно тело ведёт счёт?

БвдК: Всеми возможными способами. Что касается ощущения ужаса, изнеможения и тревоги, тело ведёт счёт через изменение иммунных реакций — если вы травмированы, вы сильнее подвержены заболеваниям. Травма ускоряет процесс старения. Это делает вас уязвимыми для целого ряда физических болезней, заставляет чувствовать себя небезопасно, лишает чувства удовольствия и ощущения, что вы по-настоящему живы.

BW: Почему в одной и той же ситуации или контексте одни люди получают психотравму, а другие — нет?

БвдК: Что ж, об этом часто спрашивают. Но в своей практике я не вижу в этом вопросе особого значения. Я редко встречаю пациента, о котором мог бы подумать: «Если бы это произошло со мной, я был бы в полном порядке». Поэтому я несколько скептически отношусь к тому, что люди говорят об устойчивости.

Иногда может показаться, что человек не травмирован, потому что у большинства жертв есть способы приспособиться к травме, благодаря которым они могут успешно заниматься работой или творчеством — но при этом в своей личной жизни они, вероятно, неспособны иметь дело с близостью или конфликтами. На раннем этапе диссоциация — это здоровый способ психологической адаптации, который позволяет вам жить своей жизнью, избегая последствий травмы. Например, люди могут подумать, что какой-то человек устойчив к травме, потому что он добился больших успехов в учёбе. Но этот же человек приходит домой, рвёт на себе волосы и царапает кожу. Я бы предпочёл сначала очень хорошо узнать человека, прежде чем объявлять его [психологически] устойчивым к травме.

BW: Основываясь на этих открытиях, как мы можем усовершенствовать образовательные подходы и стратегии?

БвдК: Рад, что вы задали этот вопрос. Я думаю, очень важная вещь, которой мы могли бы учить в нашей культуре — это определённые способы саморегуляции. Один из таких базовых элементов — дыхание. Мы можем просто начать с того, что научимся дышать глубоко и медленно, и это изменит вашу вариабельность сердечного ритма. А когда вы улучшите вариабельность сердечного ритма, вы будете чувствовать больше контроля над собой.

В школах вместо того, чтобы наказывать детей и читать им нравоучения, мы могли бы рассказать им о передышках, безопасных местах, об организации дня и способах, которые помогут им чувствовать себя безопасно. Люди могут научиться саморегуляции — это должно быть основным элементом всех учебных программ от детского сада до аспирантуры. Нужно перемежать обычные занятия с энергичной физической активностью, в которой вы чувствуете себя умелым и компетентным. Если ребёнок впадает в истерику, вместо того, чтобы кричать на него и угрожать, мы могли бы сказать: «Вот комната с подушками — просто полежи здесь немного, почувствуй мягкость этих подушек и послушай успокаивающую музыку».

Я думаю, что воображение — ещё один ценнейший инструмент при работе с травмой. Один из моих любимых способов его задействовать — это театр, который помогает пациентам воплотить себя в другой роли. Если вы всё время чувствуете себя изнурёнными и разбитыми, вам было бы полезно сыграть кого-то вроде Юлия Цезаря. Почувствовать, каково это — быть кем-то другим помимо своего нынешнего «я». Почувствовать себя физически и внутренне отличными от того, к чему вы привыкли. Для детей-хулиганов было бы полезно сыграть в пьесе и узнать, каково это, когда тебя обижают, когда ты находишься на слабой стороне. Разыгрывание воображаемой ситуации может быть очень мощным средством, которое позволяет увидеть принципиально иное решение ситуации и воплотить разные варианты событий.

BW: Что ещё мы можем предпринять?

БвдК: Позволить [травмированным людям] высказаться. Психотравма реальна, и один из самых тяжёлых её аспектов заключается в том, что зачастую она является секретом. После 11 сентября в Нью-Йорке мало кто испытывал ПТСР, потому что люди могли говорить, делиться своими чувствами и помогать друг другу. Есть у вас есть скрытая травма — домашнее насилие или жёстокое обращение в детстве — вы не всегда можете об этом говорить и держите свои секреты внутри. Важно иметь возможность рассказать об этом, позволить самому себе и другим узнать, что случилось.

Большинство травмированных людей, как правило, чувствуют себя плохо из-за того, что с ними произошло, и склонны винить себя: «Если бы я оделась по-другому, меня бы не изнасиловали»; «Если бы меня там не было, на меня бы не напали». Травма во многом связана с чувством стыда и ненависти к себе за то, что вы поставили себя в уязвимое положение.

Способность раскрыться, справиться со своим стыдом и простить себя за то, что не всегда можешь всё контролировать, становится очень важной. Развитие внимательного осознавания активирует префронтальную кору, которая частично отвечает за умение сознательно успокоить зоны мозга, ответственные за выживание. Но это действительно приносит пользу, лишь когда мы соединяем осознанность с самосостраданием.

Let’s block ads! (Why?)

Природа человека, природа будды: интервью с Джоном Уэлвудом

Интервью Тины Фосселла с Джоном Уэлвудом, посвящённое темам духовного избегания, привязанности и практики дхармы на Западе, было переведено на русский язык ещё в 2011 году. Спустя 8 лет мы решили вновь оживить интерес к этому важному тексту и опубликовать его в журнале «Эрос и Космос» в обновлённой редакции и с художественными иллюстрациями, которые по нашей просьбе создала Анастасия Петрова. Оригинал интервью на английском языке вышел в журнале «Tricycle» весной 2011 года. Перевод выполнен по несокращённой версии текста, которую можно найти на сайте Джона Уэлвуда.

В 1980-е годы возникла фигура Джона Уэлвуда как новатора по изучению взаимоотношения между западной психотерапией и буддийской практикой. Он работал директором восточно-западной психологической программы в Калифорнийском институте интегральных исследований в Сан-Франциско, а также являлся ответственным редактором «Журнала трансперсональной психологии»1. Уэлвуд написал ряд статей и книг на тему отношений, психотерапии, сознания и личностного роста, включая бестселлер «Путешествие с сердцем». Предложенная им идея «духовного избегания» стала ключевой для того, как многие понимают опасности долгосрочной духовной практики. Психотерапевт Тина Фосселла обсудила с Уэлвудом то, каким образом эволюционировала концепция духовного избегания с тех пор, как он ввёл её тридцать лет назад2.

Тина Фосселла: Тридцать лет назад вы ввели термин «духовное избегание» («spiritual bypassing»). Не могли бы вы объяснить, что это такое, для тех, кто не знаком с этим понятием?

Джон Уэлвуд: Духовное избегание является термином, который я ввёл для описания процессов, наблюдаемых мною в буддийской общине, где я пребывал, а также в самом себе. Хотя большинство из нас искренне пытаются работать над собой, я заметил широко распространившуюся тенденцию использовать духовные идеи и практики для того, чтобы обойти или избежать встречи с неразрешёнными эмоциональными проблемами, психологическими ранами и непройденными вехами развития.

Когда мы при помощи духовности избегаем чего-либо, мы обычно используем цель пробуждения или освобождения для рационализации того, что я называю преждевременной трансценденцией (premature transcendence) — попытки возвыситься над сырой и мутной стороной нашей человечности прежде, чем мы полностью к ней обратились и примирились с нею. И в таком случае мы склонны использовать абсолютную истину для того, чтобы принижать или отрицать относительные человеческие потребности, чувства, психологические проблемы, сложности в отношениях и дефекты развития. Я вижу это как некий «производственный риск» духовного пути в том смысле, что духовность и вправду включает видение преодоления нашей текущей кармической ситуации.

Т.Ф.: Какого рода риск с этим связан?

Д.У.: Попытка выйти за пределы наших психологических и эмоциональных проблем путём уклонения от встречи с ними опасна. Она порождает изнуряющий разрыв между буддой и человеком внутри нас. Также она ведёт к концептуальному, одностороннему пониманию духовности, в котором один полюс жизни возвышается за счёт его противоположности: абсолютная истина предпочитается относительной истине, неличностное — личностному, пустотное — форме, трансценденция — воплощению, а отчуждение — чувствованию. Можно, например, пытаться практиковать непривязанность через отрицание своей потребности в любви, но это приводит лишь к тому, что данная потребность вытесняется в подполье, так что она зачастую бессознательно и импульсивно отыгрывается скрытым, а также, вероятно, и вредным образом.

Т.Ф.: Это может объяснить проблематичность, наблюдающуюся в наших общинах-сангхах?

Д.У.: Именно так. Не составляет труда односторонним образом использовать истину пустоты: «Мысли и чувства пустотны, простая игра сансарических видений, так что не стоит уделять им внимания. Воспринимайте их природу как пустотную и просто преодолевайте их на месте». В пространстве практики это может быть ценным советом. Но в жизненных ситуациях те же самые слова могут также использоваться и для подавления или отрицания чувств или забот, которые требуют нашего внимания. Я многократно наблюдал такие ситуации.

Т.Ф.: Что более всего интересует вас сегодня в духовном избегании?

Д.У.: Мне интересно то, какую роль оно играет в отношениях, где духовное избегание зачастую наносит наихудший урон. Если бы вы были йогином в пещере, на годы погружающимся в одиночный ретрит, ваши психологические раны, возможно, не проявлялись бы столь выраженным образом, ведь вы могли бы всецело сосредоточиться на своей практике в среде, которая не усугубляет ваши, связанные с отношениями, раны. Именно в отношениях наши неразрешённые психологические проблемы склонны проявляться наиболее интенсивно. Это оттого, что психологические раны всегда гнездятся в отношениях: они формируются в пределах и посредством наших отношений с ранними опекунами.

Психологические раны всегда гнездятся в отношениях

Базовая человеческая рана, преобладающая в современном мире, формируется вокруг ощущения, что мы нелюбимы или нас не любят в той степени, в какой мы заслуживаем. Неадекватная любовь или сопребывание шокируют и травмируют развитие ребёнка и его весьма чувствительной нервной системы. И как только мы интернализируем то, как нас воспитывали, наша способность ценить себя, которая также является основанием для того, чтобы ценить других, становится ущербной. Я называю это «раной отношений» или «раной сердца».

Т.Ф.: Да, это нечто, с чем мы все знакомы.

Д.У.: В западной психологии есть целый корпус исследований и научных данных, показывающих, насколько сильное влияние на каждый аспект человеческого развития оказывают привязывание («bonding») и любящее сопребывание («loving attunement») — известные под термином «безопасная привязанность». Безопасная привязанность оказывает невероятное влияние на многие измерения нашей жизни, благополучия и способности эффективно функционировать в мире: на то, как формируется наш мозг; на то, насколько хорошо функционируют наша эндокринная и иммунная системы; на то, как мы взаимодействуем со своими эмоциями; на то, насколько мы склонны испытывать депрессию; на то, каким образом наша нервная система функционирует и адаптируется к стрессу; и на то, как мы относимся к другим.

В отличие от коренных культур традиционной Азии современное воспитание детей приводит к тому, что большинство людей страдает от симптомов небезопасной привязанности: ненависть к себе, избегание телесности, недостаточная «заземлённость», хроническая неуверенность в себе и тревога, гиперреактивный ум, недостаток базового доверия и глубинное ощущение внутренней дефицитарности. Так, большинство из нас страдают от крайней степени отсоединённости и отчуждения, которая не была характерна для предшествующих эпох, — от общества, общины, семьи, старших поколений, природы, религии, традиции, нашего тела, наших чувств и нашей человечности как таковой.

Т.Ф.: И какое значение это имеет для того, как мы практикуем дхарму?

Д.У.: Многие из нас — включая и меня — изначально обращаются к дхарме, по крайней мере отчасти, как способу попытаться преодолеть боль наших психологических и связанных с отношениями ран. И всё же мы нередко отрицаем или сохраняем бессознательность относительно природы или глубины этих ран. Мы знаем лишь, что что-то не так, и мы хотим быть свободны от страдания.

Т.Ф.: Мы можем обращаться к дхарме из пространства ранимости, о котором мы даже не знаем?

Д.У.: Да. Мы обращаемся к дхарме, чтобы лучше себя ощущать, но затем мы невольно начинаем использовать духовную практику для подмены наших психологических потребностей.

Т.Ф.: Итак, каким образом наши психологические раны влияют на духовную практику?

Д.У.: Бытие хорошим духовным практиком может стать тем, что я называю компенсаторной идентичностью, которая прикрывает и защищает от системообразующей дефицитарной (или ущербной) идентичности, в которой мы ощущаем неприязнь к себе, чувствуем, что мы недостаточно хороши или что нам фундаментально чего-то не хватает. Затем, хотя мы и можем прилежно практиковать, наша духовная практика может использоваться во имя отрицания и защиты. И, когда духовная практика используется для избегания проблемных зон нашей реальной человеческой жизни, она подразделяется в отдельный участок нашей жизни, оставаясь не интегрированной с нашим общим функционированием.

Т.Ф.: Можете ли вы привести ещё примеры того, как это проявляется у западных практиков?

Д.У.: В моей психотерапевтической практике я часто работаю с учениками дхармы, которые занимались духовной практикой в течение многих десятилетий. Я уважаю то, насколько практика была для них полезной. И всё же, невзирая на их искренность как практиков, то, что они практикуют, не полностью пронизывает их жизнь. Они ищут психологической помощи потому, что их раны не заживают и они не развиваются в полной мере в аспекте эмоциональных/межличностных/внутриличностных отношений, и они могут импульсивно отыгрывать свои раны довольно деструктивными способами.

Обычное проявление: говорить возвышенным языком о фундаментальной благостности и неотъемлемом совершенстве нашей истинной природы, но затем испытывать трудности в том, чтобы доверять ей, когда задеваются психологические раны. Зачастую ученики дхармы, выработавшие доброту и сострадательность к другим, жестоки к себе за несоответствие своим духовным идеалам, в результате их духовная практика становится сухой и безжизненной. Или служение другим становится неким долгом или же способом улучшить самооценку. Другие могут бессознательно использовать свою духовную проницательность для того, чтобы подпитывать свою нарциссическую раздутость (inflation), обесценивать других или же использовать их в манипулятивных целях.

Люди, склонные к депрессивным переживаниям, которые, возможно, выросли в условиях недостатка любящего сопребывания в детстве и, как следствие, испытывают трудность в том, чтобы ценить себя, могут использовать учения об отсутствии субстанциональности у «я» для укрепления чувства собственной сдутости (deflation). Они не только плохо к себе относятся, но ещё и считают, что их ранимость относительно этого обстоятельства есть ещё одна ошибка — разновидность фиксации на себе, та самая антитеза дхарме, — что ещё более закрепляет их стыд или вину. Тем самым они оказываются в ловушке болезненной борьбы с самими собой, тем собой, которого они пытаются деконструировать.

Сангха часто становится амфитеатром для отыгрывания людьми своих неразрешённых семейных проблем. Легко спроецировать что-то на наставников или учителей, воспринимать их в качестве родительских фигур, а затем пытаться выиграть их любовь или бунтовать против них. Довольно обычен перенос соперничества сиблингов (братьев и сестёр) на отношения в общине, а также соперничество с другими участниками общины относительно того, кто же является фаворитом учителя.

Медитация тоже часто используется для избегания дискомфортных ощущений и неразрешённых жизненных ситуаций. Те, кто пребывает в состоянии отрицания своих личных чувств и ран, могут использовать медитацию для закрепления склонности к холодности, невовлечённости и межличностной дистанции. Они приходят в замешательство, когда необходимо напрямую соприкоснуться с чувствами или прозрачно выразить свою личность. Необходимость встретиться со своей ранимостью, эмоциональной зависимостью или базовой потребностью в любви может восприниматься как нечто угрожающее.

Я часто наблюдал, как попытки оставаться непривязанными используются людьми ради отчуждения от своих человеческих и эмоциональных уязвимостей. На деле отождествление себя с образом духовного практика превращается в способ избежать глубины личностного вовлечения с другими, которое может вызвать к жизни старые раны и томления по любви. Мучительно наблюдать, когда кто-нибудь сохраняет позицию отчуждения в то время, как в глубине своей они изголодались по положительному переживанию привязывания и взаимосвязи.

Т.Ф.: Так как же мы можем примирить идеал непривязанности с потребностью человека в привязанности?

Д.У.: Это хороший вопрос. Если буддизму предстоит полноценно освоиться в западной душе, на мой взгляд, ему требуется лучше познакомиться с динамикой западной души, психики, которая весьма отлична от азиатской психики. Нам нужна более широкая перспектива, которая может признать и включить два отличающихся пути человеческого развития — то, что мы могли бы назвать взрослением и пробуждением, исцелением и освобождением, становлением по-настоящему человечной личностью и преодолением личностного вообще. Мы не просто люди, стремящиеся стать буддами, но мы также и будды, пробуждающиеся в человеческой форме, учащиеся тому, как полноценно стать людьми. И эти два пути развития могут взаимно обогатить друг друга.

Мы не просто люди, стремящиеся стать буддами, но мы также и будды, учащиеся тому, как полноценно стать людьми

Тогда как плодом практики дхармы является пробуждение, плодом становления полноценно развитой личностью является способность вовлекаться во взаимоотношения «я — ты» с другими. Это значит рисковать быть полностью открытыми и прозрачными по отношению к другим, вместе с тем ценя и интересуясь тем, что они переживают и как они отличаются от вас самих. Способность к открытому самовыражению и глубинному сопребыванию достаточно редка в этом мире. Особенно её сложно проявить, если в сфере отношений у вас зияют раны.

Если вкратце, дхарма слишком часто используется как повод отрицать нашу человеческую сторону. Как одному западному учителю дзен, у которого взяла интервью «The New York Times», посоветовал один из его наставников: «То, что вам нужно сделать, это отринуть все человеческие чувства». Когда он десятилетия спустя начал проходить процесс психотерапии, он осознал, что это был бездарный совет, и ему потребовались десятилетия, чтобы понять это.

Но если мы сохраним перспективу, которая включает два пути развития, тогда мы не будем использовать абсолютную истину, чтобы обесценивать относительную истину. Вместо логики по типу «или/или»: «Ваши чувства пустотны, так что просто отбросьте их», — мы могли бы прибегнуть к подходу по типу «и/и»: «Чувства пустотны, и иногда нам нужно внимательно к ним отнестись». В свете абсолютной истины личные потребности несущественны, подобно миражу, и фиксация на них приводит к страданию. Да, и в то же время, если возникает относительная потребность, простое отбрасывание её может породить дальнейшие проблемы. С точки зрения относительной истины ясное понимание того, где вы пребываете и что вам нужно, есть один из наиболее значимых принципов здорового общения в межличностных отношениях.

Великий парадокс бытия как человеком, так и буддой состоит в том, что мы и зависимы, и независимы. Часть нас всецело зависит от других людей во всём — от еды и одежды до любви, сововлечённости, вдохновения и помощи в нашем развитии. Хотя наша природа будды независима — абсолютная истина, — наше человеческое воплощение зависимо — относительная истина.

Конечно же, в глубочайшем смысле абсолютное и относительное всецело взаимопереплетены и не могут быть разъединены: чем больше мы постигаем абсолютную открытость того, кто мы есть, тем более глубинно мы признаём свою относительную взаимосвязанность со всеми существами.

Т.Ф.: Стало быть, мы можем быть одновременно и привязаны, и непривязаны?

Д.У.: Так и есть. Непривязанность есть учение о вашей абсолютной природе. Наша природа будды всецело и неотъемлемо непривязана. Привязанность в буддийском смысле имеет негативное значение цепляния. Будучи свободной и открытой, наша природа будды не нуждается в привязывании.

И всё же, чтобы стать здоровым человеком, нам необходима основа в виде безопасной привязанности в позитивном, психологическом смысле и значении термина: близкие эмоциональные связи с другими людьми, которые поддерживают сововлечённость, укоренённость в телесности и благополучие. Как писал натуралист Джон Мьюр: «Когда мы пытаемся взять нечто обособленным образом, мы обнаруживаем, что оно крепко связано тысячами незримых нитей, которые невозможно разорвать, со всем во вселенной». Сходным образом, кисть не может функционировать, если она не присоединена к руке, — это привязанность в положительном смысле. Мы взаимосвязаны, взаимововлечены и взаимозависимы со всем во вселенной. На человеческом плане мы не можем избежать того, чтобы в той или иной степени быть привязанными к близким нам людям.

Посему естественно испытывать глубокое горе, когда мы теряем кого-то нам близкого. Когда Чогьям Трунгпа Ринпоче посетил заупокойную службу по своему близкому другу и коллеге Судзуки Роси, он издал пронзительный крик и открыто разрыдался. Он признавал свою близкую взаимосвязь с Судзуки Роси, и было прекрасно, что он позволил своим чувствам проявиться таким образом.

Поскольку невозможно вообще избежать привязанности к другим, вопрос встаёт следующим образом: «Вовлечены ли мы в здоровую или нездоровую привязанность?» В психологическом смысле нездоровой является небезопасная привязанность, поскольку она ведёт либо к страху близкого личного контакта, либо же к навязчивости в его отношении. Интересно, что люди, вырастающие с безопасной привязанностью, демонстрируют большее доверие, что приводит к тому, что они менее склонны к цеплянию за других. Возможно, мы могли бы назвать это «непривязанной привязанностью».

Боюсь, то, что практикуется многими западными буддистами в сфере отношений, есть не непривязанность, а избегание привязанности. Избегание привязанности, однако, не есть свобода от привязанности. Это всё ещё разновидность цепляния — цепляния к отрицанию потребностей в человеческой привязанности, которое возникает из-за недоверия к тому, что любовь может служить надёжной опорой.

Т.Ф.: Стало быть, избегание потребностей в привязанности есть ещё одна форма привязанности.

Д.У.: Да. В области психологии развития, известной как «теория привязанности», одна из форм небезопасной привязанности называется «избегающей привязанностью». Избегающий стиль привязанности развивается в детях, чьи родители постоянно были эмоционально недоступны. Посему такие дети учатся заботиться о себе и не требовать ничего от других. Это их адаптивная стратегия, которая разумна и полезна. Очевидно, если ваши потребности не удовлетворяются, слишком болезненно их ощущать. Лучше отвернуться от них и «делать всё самому» — выработать отчуждённую компенсаторную идентичность.

Т.Ф.: Мы, таким образом, наблюдаем тенденцию прибегать к буддийским идеям для того, чтобы оправдать отрицание естественного стремления к связям и привязыванию?

Д.У.: Да. Многим из нас, кого привлекает буддизм, в первую очередь свойственны избегающие типы привязанности. Когда мы знакомимся с учением о непривязанности, мы думаем: «О, звучит знакомо. Мне достаточно уютно в этом учении». Тем самым верная дхарма начинает служить подпоркой для наших защит.

Но я хочу быть предельно ясным в том, что я не пытаюсь кого-либо паталогизировать. Всё это есть нечто, требующее понимания с добротой и сострадательностью. Это один из путей, как мы можем совладать с раной сердца. Отсутствие потребности в людях позволяет выжить и справиться с эмоциональным опустошением. Но позднее, во взрослый период, избегающий тип привязанности испытывает сложности в развитии глубоких взаимоотношений с другими, что может привести к глубокому ощущению изолированности и отчуждения, представляющему собой мучительное состояние.

Т.Ф.: Что происходит в общине сангхи, где большинству людей свойственен избегающий стиль привязанности в отношениях?

Д.У.: Избегающие типы склонны отрицать потребности других людей, потому что, представьте себе, они отрицают свои собственные потребности.

Т.Ф.: И что же тогда происходит?

Д.У.: А происходит то, что люди чувствуют оправданность неуважения к чувствам и потребностям друг друга. Неудивительно, что «потребность» становится грязным словечком во многих духовных сообществах.

Т.Ф.: И люди скованно себя чувствуют, когда надо выразить, что они хотят.

Д.У.: Верно. Вы не говорите, что вы хотите, потому что вы не хотите, чтобы вас воспринимали как нуждающегося. Вы пытаетесь быть непривязаны. Но это всё равно, что неспелому плоду пытаться преждевременно отсоединиться от ветви и упасть на землю вместо того, чтобы постепенно созреть до стадии, когда он естественно становится готовым к тому, чтобы отпустить ветвь.

Вопрос практиков дхармы состоит в том, как созреть для того, чтобы естественно прийти к готовности отпустить привязанность к себе, подобно тому, как созревший плод естественно отпускает ветвь и падает на землю. Наши дхармические практики мудрости и сострадания, определённо, помогут с этим созреванием. Но если мы используем свою практику для избегания чувствующей стороны жизни, тогда она остановит процесс созревания вместо того, чтобы его поддержать.

Т.Ф.: Становление полноценным человеком. Именно это вы имеете в виду под «созреванием»?

Д.У.: Да, становление настоящим человеком через честную работу с проблемами в сфере эмоциональных, психологических и межличностных отношений, которые удерживают нас от того, чтобы полностью присутствовать в своей человечности. Быть настоящей личностью означает относиться к себе и другим открытым и прозрачным способом.

Если есть большой разрыв между нашей практикой и нашей человечностью, мы не созреваем. Наша практика может приносить плоды, но не жизнь. И возникает определённая точка, по достижении которой этот разрыв становится очень мучителен.

Т.Ф.: Иными словами, вы утверждаете, что духовное избегание не только разлагает нашу практику дхармы, но также блокирует наше личное изобилие?

Д.У.: Да. Один из путей, каким образом оно блокирует изобилие, лежит в превращении духовных учений в предписания, что ты должен делать, как ты должен думать, как ты должен говорить, как ты должен чувствовать. Тогда наша духовная практика захватывается тем, что я называю «духовное суперэго» — голос, который нашёптывает «долженствования» нам на ухо. Это большое препятствие для созревания, ведь оно питает наше чувство дефицитарности.

Один индийский учитель, Свами Праджнянпад, чьими трудами я восхищаюсь, сказал, что «идеализм есть акт насилия». Попытки жить в соответствии с идеалом вместо того, чтобы аутентично пребывать там, где вы есть, могут стать разновидностью внутреннего насилия, когда оно разрывает вас надвое и противопоставляет одну часть другой. Когда мы используем духовную практику, чтобы «быть хорошими», и отрицаем лежащее в основе ощущение дефицитарности и ущербности, тогда она превращается в нечто вроде крестового похода.

Т.Ф.: Значит отрицание того, как ты себя чувствуешь, может привести к опасным последствиям.

Д.У.: Так. И если этос духовной организации ведёт к отрицанию ваших чувств или потребностей в отношениях, это может привести к большим проблемам в общении, — это если сказать очень осторожно. Не служит это и хорошим основанием для брака, если один из партнёров или оба партнёра отрицают эмоциональные потребности. Так что неудивительно, что буддийские организации и жизнь в браке нередко оказываются столь же дисфункциональны в межличностном плане, как и небуддийские. Маршалл Розенберг учит тому, что честное и открытое выражение и выслушивание чувств и потребностей формирует базис для ненасильственного разрешения межличностных конфликтов, и я полностью с ним согласен.

С моей точки зрения как экзистенциального психолога, чувство есть форма интеллекта, разума. Это прямой, целостный, интуитивный способ тела познавать и отвечать. Оно очень сонастроено и разумно. И также оно учитывает множество факторов, все одновременно, в отличие от нашего понятийного разума, который в отдельный промежуток времени способен обрабатывать только одну вещь. В отличие от эмоциональности, которая является реактивностью, направленной вовне, чувство нередко помогает вам связаться с глубинными внутренними истинами. К сожалению, традиционный буддизм не делает чётких разграничений между чувствами и эмоциями, а посему есть тенденция их смешивать как нечто сансарическое и требующее преодоления.

Т.Ф.: На каком-то уровне присутствует тенденция недооценивать необходимость серьёзного отношения к чувствам, как, например, в случае избегания исследования того, что же происходит внутри нас, когда нас задевают наши партнёры.

Д.У.: Да. Истина состоит в том, что большинство из нас ничто в жизни настолько не задевает, как процессы в романтических отношениях. Посему, если мы прибегаем к духовному избеганию в попытке избежать встречи со своими ранами, полученными в отношениях, мы упускаем необычайную сферу практики. Практика отношений помогает нам развить сострадание «в окопах», там, где наши раны затрагиваются более всего.

И в дополнение к состраданию нам необходимо развить сопребывание: способность видеть и чувствовать то, через что проходит другой человек, — то, что мы могли бы назвать «точной эмпатией». Сопребывание основополагающе для взаимосвязи «я — ты», но оно возможно, только если мы можем сперва сопребывать с самими собой и отслеживать, через что мы проходим.

Т.Ф.: Какого рода инструменты или методы вы нашли эффективными для проработки трудных чувств и проблем в отношениях?

Д.У.: Я разработал процесс, который назвал «безусловным присутствием», который включает соединение, позволение, открытие и даже отдачу всему, что мы переживаем. Этот процесс вырос из моей практики ваджраяны и дзогчен, а также из моего психологического образования. Он предполагает, что всё, что мы переживаем, даже наихудшие сансарические явления, имеет свою мудрость. Если мы полностью и напрямую встретимся с нашим переживанием, мы можем начать открывать эту мудрость и отличать её от искажённых форм её проявления.

Если мы полностью и напрямую встретимся с нашим переживанием, мы можем начать открывать мудрость

К примеру, если мы глубоко погрузимся в переживание раздутия эго, мы можем обнаружить в его основе более достоверное влечение — то, что это способ раненого попытаться объявить о своей доброте, напомнить нам и утвердиться в том, что мы в основе своей хорошие люди. Аналогично этому в сердце всех наитемнейших человеческих переживаний таится зерно мудрости, которое, будучи раскрыто, может помочь в направлении свободы.

Т.Ф.: Можете ли вы подробнее остановиться на своём психологическом методе?

Д.У.: Я помогаю людям в глубинном изучении ощущаемого ими опыта и в том, чтобы позволять ему постепенно себя раскрывать и разворачиваться, шаг за шагом. Я называю это «отслеживанием и распаковыванием»: ты отслеживаешь процесс текущего переживания, внимательно за ним следуешь и смотришь, куда он приводит. И ты распаковываешь убеждения, идентичности и чувства, которые находятся на подсознательном или имплицитном уровне того, что ты переживаешь. Когда мы таким образом вводим сознавание в наше переживание, это всё равно, что распутать клубок ниток: различные узлы постепенно открываются взору и распутываются один за одним.

В результате мы обнаруживаем, что способны присутствовать в тех местах, где ранее мы отсутствовали и отчуждались от своего опыта. Посредством обращения к частям нас самих, которые нуждаются в нашей помощи, мы развиваем интимное, воплощённое внутреннее сопребывание с самими собой, которое помогает нам легче соотнестись с другими, когда они в чём-то застревают.

Я обнаружил, что, когда люди вовлекаются как в психологическую, так и медитативную практику, они дополняют друг друга взаимовыгодным, синергичным образом. Вместе они открывают путешествие, которое приводит и к исцелению, и к пробуждению. Иногда первый способ работы более уместен для данной конкретной ситуации в нашей жизни, иногда второй.

На этот подход меня вдохновляют слова 17-го Гьялва Кармапы, который выдвинул положение о том, что нам необходимо опираться на любое учение или метод, который может помочь сознающим существам, неважно, является ли он секулярным или религиозным, буддийским или небуддийским. Он столь глубоко развивает эту мысль, что даже утверждает: если ты оказываешься неспособен задействовать методы, которые уместны в конкретной ситуации, просто потому, что они не подчиняются буддийской философии, то ты, на самом деле, нарушаешь свой долг бодхисаттвы.

Т.Ф.: Стало быть, всё имеет отношение к состраданию.

Д.У.: Да. Слово «com-passion» («со-страдание») буквально означает «сочувствие» («feeling with»). Невозможно сострадать, если вы не готовы сперва чувствовать то, что чувствуете. Это открывает определённую обнажённость и нежность, — то, что Трунгпа Ринпоче называл «местом мягкости», являющимся зерном бодхичитты.

Т.Ф.: Оно ранимо.

Д.У.: Да. Это признак того, что ты приближаешься к бодхичитте. Ещё эта обнажённость оказывает очень смиряющее влияние. Даже если мы занимались духовной практикой в течение десятилетий, мы всё ещё можем обнаружить в себе эти большие, нетронутые, смущающие чувства, — возможно, из глубокого резервуара печали или беспомощности. Но если мы способны признавать эти чувства и открыто обнажаться пред ними, мы движемся вперёд, в направлении всё большей открытости, таким образом, что она воплощается в нашей человечности. Мы созреваем, становясь настоящей личностью, через то, что учимся давать пространство полному спектру переживаний, через которые мы проходим.

Т.Ф.: Как понять, когда ты потворствуешь или застреваешь в чувствах?

Д.У.: Вопрос этот возникает всегда. Застревать в чувствах — значит застревать в фиксации, вновь и вновь питаемой историями, раскручивающимися в твоём уме. Безусловное присутствие, напротив, происходит в открытом обнажении для чувства, вместо того, чтобы попадать в ловушку историй о данном чувстве.

Т.Ф.: Не придумывать историю вокруг чувства.

Д.У.: Например, если речь идёт о чувстве печали, застревание может состоять в фиксации на истории о «бедном мне», а не прямом переживании реальной грусти, что может позволить её развеять.

Посему погружение в чувства может звучать как потворство, но я могу сказать, что желание встретить своё переживание открыто есть форма бесстрашия. Трунгпа Ринпоче обучал тому, что бесстрашие есть готовность встретиться со своим страхом и чувствовать его. Мы могли бы развить идею, сказав, что бесстрашие есть готовность встретиться лицом к лицу, вовлечь, открыть пространство, приветствовать, позволить, раскрыться, примириться со всем, что мы переживаем. На самом деле, довольно храбрым поступком является признание, ощущение и открытость по отношению к потребности, к примеру, в здоровой привязанности и взаимосвязи, особенно когда вы были ранены в отношениях. Потворствовать, с другой стороны, значит фиксироваться на потребности и быть в её власти.

Т.Ф.: Это приносит определённую свободу.

Д.У.: Да, относительную свободу «я готов чувствовать всё, что я чувствую. Я готов переживать всё, что я переживаю». Иногда я называю это «прикладным присутствием» («applied presence») — применением присутствия, которое мы открыли через медитацию, к нашему чувственному опыту.

Т.Ф.: В нашей постмедитационной практике.

Д.У.: Именно. Это помогает интегрировать постижение пустоты — как полной открытости — в нашу жизнь. При духовном избегании пустотность не интегрируется с нашим ощущением жизни. Она может превратиться в личную сухость, при которой мы в действительности не можем себя ощущать.

Т.Ф.: Что могло бы помочь нашим общинам сангхи в развитии более эмоционально честными путями?

Д.У.: Нам нужно работать над отношениями. Иначе полученные нами в отношениях раны будут бессознательно отыгрываться в сангхе. Мы должны признать, что всё, на что мы реагируем в других, есть отражение чего-то, с чем мы не встречаемся или что мы не признаём в нас самих. Эти бессознательные проекции и реакции всегда импульсивно отыгрываются во внешнем пространстве групп.

Например, если я неспособен принять ответственность за свои потребности, то я буду склонен отрицать потребности других людей и рассматривать их как угрозу, поскольку то, что они нуждаются в удовлетворении потребностей, подсознательно напоминает мне о моих собственных отвергнутых потребностях. И я буду осуждать других, прибегать к некоторого рода «логике дхармы» для того, чтобы показать, что они неправы, или чтобы возвысить себя над ними.

Т.Ф.: Стало быть, людям требуется заниматься своей личностной работой?

Д.У.: В совокупности со своей духовной практикой. К сожалению, нелегко найти психотерапевтов, которые работают с присутствующим телесно-ориентированным переживанием, а не концептуальными интерпретациями. Вероятно, в западных общинах дхармы нам нужно разработать какие-то простые пути для того, чтобы помочь людям прорабатывать свой личностный материал.

Т.Ф.: Каким образом мы можем стать более сознательны в наших сангхах?

Д.У.: Мы можем начать с признания факта, что духовные общины подвергаются той же групповой динамике, что и любая группа. Сермяжная правда состоит в том, что духовная практика зачастую не исцеляет глубокие раны в сфере любви, не переводится в искусную коммуникацию или межличностное сопребывание.

Я считаю, что отношения есть передовой край человеческой эволюции в настоящий исторический период. Хотя человечество открыло просветление тысячелетия назад, мы всё ещё не осветили доскональным образом область межличностных взаимоотношений. Проявления групповой динамики вызывают особенные сложности, ведь они неизбежно затрагивают людскую реактивность и раны в сфере отношений. Честное признание этого может помочь нам более искусно работать с трудностями общения в сангхе.

Т.Ф.: Каким образом мы могли бы работать с этим?

Д.У.: Осознание, что мы неизбежно проецируем свой бессознательный материал на других участников группы, может послужить хорошим началом. Нам также нужно научиться разговаривать друг с другом личностно и честно, опираясь на наше текущее переживание вместо повторения учений о том, что, как мы считаем, нам следует переживать. И есть потребность в том, что Тхить Нят Хань называет «глубинным вслушиванием», построенном на научении вслушиванию в наш собственный опыт. Вслушивание есть сакральная активность — разновидность смирения, принятия, впускания. Нам нужно осознать это как часть своей духовной работы.

Т.Ф.: Тхить Нят Хань сказал, что любить — значит слушать.

Д.У.: Верно. Нам также нужно выработать необычайную толерантность и принятие по отношению к различным стилям воплощения дхармы. Иначе, если мы успокоимся на дхарме по типу «один размер подходит всем», мы будем обречены на бесконечное соревнование в форме «я святее, чем ты» и «кто кого перещеголяет».

Хотя все мы и чтим дхарму, каждый из нас будет иметь свой способ её воплощения и выражения. Как сказал Свами Праджнянпад: «Всё различно, ничто не отделено». Что ж, да здравствуют различия, это превосходно. Чествование индивидуальных различий внесёт серьёзный вклад в уменьшение столкновений внутри сангхи.

Т.Ф.: Последний вопрос о привязанности в отношениях: утверждаете ли вы, что для того, чтобы быть поистине непривязанным, необходимо сначала стать привязанным?

Д.У.: В контексте человеческой эволюции непривязанность есть продвинутое учение. Я продвигаю идею, что нам необходимо быть способными образовывать удовлетворяющие человеческие привязанности прежде, нежели откроется возможность для настоящей непривязанности. В противном случае тот, кто страдает от небезопасной привязанности, скорее всего, спутает непривязанность с поведением, обусловленным избегающей привязанностью. Для избегающих типов привязанность, на самом деле, есть нечто угрожающее и страшное. Посему исцеление для избегающих типов включит выработку готовности и способности чувствовать свои потребности в человеческой взаимосвязи вместо их духовного избегания. Как только сие произойдёт, тогда непривязанность возымеет больший смысл.

Мастер дзогчен Чагдуд Тулку в поздние годы жизни сделал потрясающее заявление о связи между привязанностью и непривязанностью. Он сказал: «Люди нередко спрашивают меня, есть ли у лам привязанности? Не знаю, как другие ламы могли бы ответить на этот вопрос, но я должен ответить утвердительно. Я признаю, что мои ученики, моя семья, моя страна не имеют изначальной реальности… [Здесь он сообщает абсолютную истину.] И всё же я остаюсь глубоко к ним привязан. [Здесь он сообщает относительную истину.] Я признаю, что моя привязанность не имеет изначальной реальности. [Абсолютная истина.] И всё же я не могу отрицать своего переживания этой привязанности. [Относительная истина.]»

И он завершает высказывание следующим утверждением: «Всё равно, зная пустотную природу привязанности, я знаю, что моя мотивация служить во благо сознающих существ должна превзойти это знание».

Я считаю, что это прекрасная формулировка непривязанной привязанности и подхода по типу «и/и». Она воссоединяет абсолютную и относительную истины, насколько возможно располагая их в широчайшем контексте. Всё включено.

Вот чего подчас недостаёт общинам дхармы: признания и принятия нашей человечности вместе со стремлением выйти за пределы себя. Объединение этих двух аспектов может быть чрезвычайно плодотворным.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)