образование

Как тело ведёт счёт: интервью с доктором Бесселом ван дер Колком

Оригинал интервью на английском языке был впервые опубликован в журнале «Brain World Magazine» (весна 2015). Перевод выполнен специально для журнала «Эрос и Космос».

Доктор Бессел ван дер Колк — врач, исследователь, преподаватель и вдохновляющий спикер — занимается изучением посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) с 1970-х годов. Его публикации охватывают многие темы — диссоциативные расстройства, пограничное расстройство личности, самоповреждение, когнитивное развитие у травмированных детей и взрослых, психобиология травмы и др. Он является президентом Международного общества по изучению травматического стресса, профессором психиатрии в Школе медицины Бостонского университета и медицинским директором Центра по изучению травмы (Trauma Center) Института юстиции в Бруклине, штат Массачусетс.

В своей книге «Тело ведёт счёт: мозг, разум и тело в исцелении травмы» («The Body Keeps the Score: Brain, Mind, and Body in the Healing of Trauma») он показывает, как психотравма изменяет работу мозга, влияя на те его области, которые отвечают за удовольствие, сотрудничество, доверие и контроль. Стараясь направить свои открытия на улучшение жизни людей, он показывает, как эти зоны мозга можно снова активировать с помощью внутреннего фокуса и сострадания, а также небольшой технологической помощи.

Brain World: Каково ваше определение психотравмы?

Бессел ван дер Колк: По сути, психотравма — это опыт, который оставляет людей в состоянии беспомощности и ужаса. Травма начинается с чувства: «О боже, моя жизнь кончена». Происходит перегрузка ума и мозга — в результате вы начинаете иначе воспринимать опасность и то, что является важным и неважным для вашего выживания.

BW: Что вызывает психотравму?

БвдК: Ужасающие переживания. Быть избитым, униженным перед другими людьми, подвергнуться издевательствам или сексуальному насилию. По сути, это ситуация, которая характеризуется тем, что не оставляет вам возможностей для самозащиты. Травма — это состояние, когда вы чувствуете, что никакие ваши действия не могут остановить то, что с вами происходит.

BW: Разве каждый из нас в той или иной степени не сталкивался с психотравмой?

БвдК: Плохие вещи случаются со всеми, но можно надеяться, что со временем вы сможете возобновить нормальную жизнь и выработать новые интересы. Если у вас ПТСР — это другой случай, потому что вы начинаете совершать иррациональные поступки или вести себя так, словно не полностью живёте в настоящем. Это заставляет окружающих людей реагировать следующим образом: «Как ты можешь так сильно расстраиваться, сердиться или волноваться из-за такой незначительной проблемы?» Причина в том, что ваш мозг изменился и заставляет вас интерпретировать незначительные явления как угрозу самому вашему существованию.

Одна из самых сложных проблем в жизни травмированных людей заключается в том, что ваше поведение раздражает или пугает окружающих и заставляет вас стыдиться самого себя. Люди, пережившие травму, нуждаются в помощи, чтобы научиться регулировать эти реакции. Бесполезно кричать на них, чтобы они перестали себя так чувствовать, или пытаться убедить их этого не делать.

BW: С научной точки зрения, что происходит в мозге [при психотравме]?

БвдК: Много разных вещей. Когда происходит событие, угрожающее вашей жизни, вырабатываются гормоны стресса, которые мобилизуют вас для борьбы. Если вас что-то удерживает, не даёт восстановить свою безопасность и чувство контроля, эти гормоны могут начать действовать против вас и нарушить работу вашего разума, вместо того чтобы активировать мышцы для движения.

В сущности, гормоны стресса предназначены для того, чтобы помочь нам убежать или дать отпор, чтобы выйти из опасной ситуации. Если они продолжают вырабатываться, они держат вас в состоянии гипервозбуждения или беспомощного коллапса. Если это происходит некоторое время, система фильтрации в мозге изменяется таким образом, что вы становитесь гиперчувствительными к определённым звукам. Вам становится трудно отсеивать несущественную информацию. Постепенно вы начинаете чувствовать угрозу везде и повсюду. Вместо того чтобы сосредоточиться на том, что происходит прямо сейчас, ваш ум остаётся настороже перед лицом возможной опасности, в то время как вы чувствуете беспомощность и невозможность что-то предпринять.

Миндалевидное тело («детектор дыма» вашего мозга) активируется постоянно, предупреждая об опасности, а передняя поясная кора, которая должна отсеивать ненужную информацию, начинает работать хуже, поэтому вещи, которые другие люди считают всего лишь неприятными или раздражающими, воспринимаются как угроза самому вашему существованию.

Средняя префронтальная кора («смотровая башня» вашего разума, которая помогает вам спокойно исследовать происходящее и даёт чувство «я знаю, что делаю») тоже, как правило, отключается, поэтому вы попадаете в ловушку своих реакций, почти не имея над ними контроля.

BW: То есть, мы можем предположить, что корень проблемы — в обработке информации?

БвдК: Да, думаю, можно так сказать.

BW: Как психотравма воздействует на память, и как это влияет на процесс обучения?

БвдК: Поскольку человек фокусируется на угрозе, ему может быть очень трудно воспринимать новую информацию. У вашего мозга остаётся мало ресурсов для изучения чего-то нового. На самом деле новая информация, возможно, мало что значит для травмированного человека. Если это не угрожает, это не имеет значения. Поэтому мир кажется пресным и бессмысленным, даже если с вами происходят всяческие приятные события. Травмированные люди, как правило, снова и снова воспроизводят одни и те же чувства и мысли. Вот почему один из очень важных аспектов терапии — успокоить мозг, чтобы он мог сосредоточиться и воспринимать новую информацию, позволяя вам получить новый опыт, который будет обладать для вас каким-то значением.

BW: Западный мир склонен отделять разум от тела. Можем ли мы устранить это предубеждение с научной позиции?

БвдК: Ключевая проблема психотравмы в том, что люди чувствуют себя небезопасно в собственном теле. Ваше тело продолжает реагировать так, будто вы всё ещё находитесь под угрозой прямо сейчас. Степень, в которой ваше тело продолжает так себя вести, определяет глубину вашей травмы. Таким образом, травма выражается в ощущении глубокого горя, болях в животе, а также в раздражительности, вспыльчивости или оцепенении.

В действительности психотравма — это телесное состояние глубокого дискомфорта, гиперчувствительности или полного отсутствия каких-либо ощущений. Есть множество подходов к травме, основанных на телесно-ориентированных практиках. Например, мы только что закончили исследование йоги при ПТСР и обнаружили, что йога работает более эффективно, чем любое лекарство. Это не означает, что йога исцеляет ПТСР — но она помогает людям снова вернуться в свои тела и почувствовать себя хозяевами на своём корабле.

Она также показывает людям, что они действительно могут что-то предпринять, чтобы справиться с ужасными интернализованными ощущениями паники и беспомощности. Я не говорю, что йога — это последний и единственный ответ. Никто пока не выяснял, могут ли занятия тай-чи или танго вызвать точно такой же эффект. Подозреваю, что если бы кто-то занялся этими темами, получились бы интересные и продуктивные результаты.

BW: Как именно тело ведёт счёт?

БвдК: Всеми возможными способами. Что касается ощущения ужаса, изнеможения и тревоги, тело ведёт счёт через изменение иммунных реакций — если вы травмированы, вы сильнее подвержены заболеваниям. Травма ускоряет процесс старения. Это делает вас уязвимыми для целого ряда физических болезней, заставляет чувствовать себя небезопасно, лишает чувства удовольствия и ощущения, что вы по-настоящему живы.

BW: Почему в одной и той же ситуации или контексте одни люди получают психотравму, а другие — нет?

БвдК: Что ж, об этом часто спрашивают. Но в своей практике я не вижу в этом вопросе особого значения. Я редко встречаю пациента, о котором мог бы подумать: «Если бы это произошло со мной, я был бы в полном порядке». Поэтому я несколько скептически отношусь к тому, что люди говорят об устойчивости.

Иногда может показаться, что человек не травмирован, потому что у большинства жертв есть способы приспособиться к травме, благодаря которым они могут успешно заниматься работой или творчеством — но при этом в своей личной жизни они, вероятно, неспособны иметь дело с близостью или конфликтами. На раннем этапе диссоциация — это здоровый способ психологической адаптации, который позволяет вам жить своей жизнью, избегая последствий травмы. Например, люди могут подумать, что какой-то человек устойчив к травме, потому что он добился больших успехов в учёбе. Но этот же человек приходит домой, рвёт на себе волосы и царапает кожу. Я бы предпочёл сначала очень хорошо узнать человека, прежде чем объявлять его [психологически] устойчивым к травме.

BW: Основываясь на этих открытиях, как мы можем усовершенствовать образовательные подходы и стратегии?

БвдК: Рад, что вы задали этот вопрос. Я думаю, очень важная вещь, которой мы могли бы учить в нашей культуре — это определённые способы саморегуляции. Один из таких базовых элементов — дыхание. Мы можем просто начать с того, что научимся дышать глубоко и медленно, и это изменит вашу вариабельность сердечного ритма. А когда вы улучшите вариабельность сердечного ритма, вы будете чувствовать больше контроля над собой.

В школах вместо того, чтобы наказывать детей и читать им нравоучения, мы могли бы рассказать им о передышках, безопасных местах, об организации дня и способах, которые помогут им чувствовать себя безопасно. Люди могут научиться саморегуляции — это должно быть основным элементом всех учебных программ от детского сада до аспирантуры. Нужно перемежать обычные занятия с энергичной физической активностью, в которой вы чувствуете себя умелым и компетентным. Если ребёнок впадает в истерику, вместо того, чтобы кричать на него и угрожать, мы могли бы сказать: «Вот комната с подушками — просто полежи здесь немного, почувствуй мягкость этих подушек и послушай успокаивающую музыку».

Я думаю, что воображение — ещё один ценнейший инструмент при работе с травмой. Один из моих любимых способов его задействовать — это театр, который помогает пациентам воплотить себя в другой роли. Если вы всё время чувствуете себя изнурёнными и разбитыми, вам было бы полезно сыграть кого-то вроде Юлия Цезаря. Почувствовать, каково это — быть кем-то другим помимо своего нынешнего «я». Почувствовать себя физически и внутренне отличными от того, к чему вы привыкли. Для детей-хулиганов было бы полезно сыграть в пьесе и узнать, каково это, когда тебя обижают, когда ты находишься на слабой стороне. Разыгрывание воображаемой ситуации может быть очень мощным средством, которое позволяет увидеть принципиально иное решение ситуации и воплотить разные варианты событий.

BW: Что ещё мы можем предпринять?

БвдК: Позволить [травмированным людям] высказаться. Психотравма реальна, и один из самых тяжёлых её аспектов заключается в том, что зачастую она является секретом. После 11 сентября в Нью-Йорке мало кто испытывал ПТСР, потому что люди могли говорить, делиться своими чувствами и помогать друг другу. Есть у вас есть скрытая травма — домашнее насилие или жёстокое обращение в детстве — вы не всегда можете об этом говорить и держите свои секреты внутри. Важно иметь возможность рассказать об этом, позволить самому себе и другим узнать, что случилось.

Большинство травмированных людей, как правило, чувствуют себя плохо из-за того, что с ними произошло, и склонны винить себя: «Если бы я оделась по-другому, меня бы не изнасиловали»; «Если бы меня там не было, на меня бы не напали». Травма во многом связана с чувством стыда и ненависти к себе за то, что вы поставили себя в уязвимое положение.

Способность раскрыться, справиться со своим стыдом и простить себя за то, что не всегда можешь всё контролировать, становится очень важной. Развитие внимательного осознавания активирует префронтальную кору, которая частично отвечает за умение сознательно успокоить зоны мозга, ответственные за выживание. Но это действительно приносит пользу, лишь когда мы соединяем осознанность с самосостраданием.

Let’s block ads! (Why?)

Казимир Лиске: «Назначение творчества — дать желание по-другому жить»

Журнал «Эрос и Космос» представляет следующую видеозапись из цикла интервью, которые были записаны в Москве на конференции «Ясный ум» в феврале 2016 года. Этот материал представляет для нас особую ценность, так как даёт возможность соприкоснуться с личностью и творческим видением актёра и режиссёра Казимира Лиске (1982 – 2017), трагически погибшего в апреле 2017 года. Беседовала Александра Пашкина.

Что такое осознанное творчество?

Люди, например, в Америке, мне кажется, не так много об этом знают. Но, как оказывается, творчество — это ведь для того, чтобы я пришёл на спектакль и получил опыт, который я не могу получить в другом месте и от которого у меня возникает желание как-то по-другому жить. Идти дальше, и идти уже по-другому, менять качество жизни. Мы много говорим о качестве жизни. Часто говорим, что оно плохое, но ведь это от нас зависит, и творчество как раз является одной из тех вещей, которые способны качество жизни менять. Когда ты занимаешься искусством, творчеством и знаешь про это, то получится одно, а когда занимаешься и не знаешь, скажем, просто увлечён эстетикой, то таких переживаний, от которых твой зритель захочет по-другому посмотреть на мир, будет меньше.

Подходят ли современные деятели искусства к своему творчеству через осознанность? Есть ли это в театре «Практика»?

Такое осознанное творчество существует и здесь, и в Штатах. Мне хорошо в «Практике», потому что там как раз есть такой контакт с образовательной функцией творчества. То есть желание, чтобы человек пришёл в театр, где его не то чтобы чему-то научат, но дадут возможность получить какой-то эмоциональный опыт, почувствовать своё время (в «Практике» ставят спектакли по современным текстам). Это ещё такой театр, который способствует развитию сообщества вокруг него — там проходят не только спектакли, но и разные тренинги, йога, мастер-классы, меню даже недавно поменяли, чтобы у людей расширялось представление о том, как в Москве можно жить.

Какие ещё функции для тебя выполняет искусство?

Мне кажется, только такой и нужен театр, который что-то даёт человеку. Хотя бы желание попробовать что-то по-новому. Искусства уже очень много, многие занимаются просто какой-то эстетикой или модой. Я могу смотреть, скажем, спектакли Роберта Уилсона, и мне приятно, но от них нет желания попробовать что-то по-новому в жизни. У него самого нет таких целей, он просто занимается красотой. В моей стране, в США, я бы хотел, чтобы художники — и в театре, и в музыке — ещё раз вспомнили, задумались о том, что мы всё-таки делаем.

Насколько актуален для тебя обмен опытом в теме осознанности посредством обучения?

Осенью я был в Коннектикуте, где проводил встречи, на которых рассказывал примерно то же самое — что такое театр «Практика», чем я занимаюсь. Людям там это очень интересно, на как будто не совсем понятно, поэтому слушают они с некоторым подозрением. Я чувствую, что если хотя бы на секунду человек задумался, то можно потом ещё раз об этом поговорить, и через такое общение постепенно что-то получается донести. В Денвере у нас была встреча с Кеном Уилбером, где он сказал очень важную вещь: если заниматься творчеством, то автоматически нужно, даже, может быть, отдельно, заниматься образованием об этом. Зрители должны понять, что ты делаешь и что они здесь делают, что могут здесь получить. У нас есть какие-то общие страдания, общие проблемы, узлы психологические, которые нам всем мешают, но есть ещё и путь. Поэтому, на мой взгляд, такие образовательные программы, как здесь на конференции «Ясный ум», крайне важны для любого современного человека, который почувствовал, что можно жить иначе и страдать поменьше.

Let’s block ads! (Why?)

Экзистенциальный вакуум и пути его преодоления: на пороге третьего тысячелетия

Возрождение нашей эпохи должно начаться

 с возрождения мировоззрения.

А. Швейцер [1992, c. 73].

Введение1

Мы приближаемся к зарождению единой культуры, решая вопрос о том, как сможет выжить наша планета Земля, зараженная одной болезнью — техникой, порабощающей человека.

Среди задач сегодняшнего дня я вижу как одну из главных — критику современной культуры, без чего невозможно наметить пути в Будущее и понять задачи образования, которое является не просто составной частью понятия «культура», но по существу синонимом этого понятия, ибо латинское cultura и есть «образование, воспитание, развитие, возделывание».

Поэтому о культуре я и буду говорить в первую очередь.

Павел Челищев (1898 – 1957). Торс. Фрагмент. 1952

I. Несостоятельность культуры наших дней. Экзистенциальная пустота

Приближаясь к третьему тысячелетию, мы невольно вглядываемся в будущее, одновременно оценивая пройденное [Налимов, 1994 а, 1994 б].

Двадцатый век — век, залитый кровью, заставляет нас остановиться и задуматься. Наше бытие не может больше выдерживать нарастающего насилия. С развитием техники появляются все новые и новые средства насилия. К ним обращается не только государство, но и отдельные лица. Обществу приходится защищаться, прибегая к узаконенному насилию. Посмотрите на тюрьмы — в России в них находится около миллиона заключенных, а в процветающей Америке и того больше. Но защищает ли эта мера возмездия должным образом само общество?

Насилие совершается не только над другими людьми, не только над природой и нашей гостеприимной планетой Землей, но и над самими собой. По имеющимся данным в России ежегодно официально регистрируется 3,5 миллиона абортов, а это значит 98 операций на каждую тысячу женщин в возрасте от 14 до 49 лет или 225 не рожденных детей на 100 появившихся на свет [Известия, 24. 06. 95]. По новым данным в сегодняшней России ежегодно прерывается абортами 4 миллиона жизней — численность населения Норвегии [Известия, 14. 12. 95].

А войны — они по-прежнему решают межнациональные проблемы, порожденные обидами, накопленными веками. Каждая победа создает лишь новый конфликт. И так до тех пор, пока стороны не устанут враждовать. А оружие все совершенствуется и продается по всему миру.

Человек теряет уверенность в жизни. Может быть, отсюда и небывалое для западного мира устремление к наркотикам, как последнему утешению?

Вот так — грустно — подходим мы к третьему тысячелетию.

Становится ясно, что культура западного мира исчерпала себя. Не может она больше порождать мир и взаимопомощь, без которых невозможно существование общества.

Смена культур — естественный процесс. Все живое, видимо, должно обновляться. Еще в школе нам говорили о смене периодов в Биосфере. В сфере человека все процессы протекают быстрее. Почти на наших глазах исчезла культура Средиземноморья, а вслед за ней и культура Древнего Рима. Творческий процесс, где бы он ни происходил, всегда суров. Он неизменно расчищает дорогу новому, идущему вперед.

Павел Челищев. Феномена. 1938

Посмотрим на то, что обессилило в нашей культуре.

1. Утеряны смыслы жизни.

Доминирующее значение стала обретать устремленность к комфорту. А каково Природе переносить тяготы нашей нарастающей потребности в комфортности жизни?

2. Смыслы утрачены потому, что мы перестали владеть культурой как целостным образованием. Как правило, каждый из нас, интеллектуалов, движется лишь по одной тропинке. Культура стала лоскутной. Лоскутки не стыкуются. Следовательно, единое мировоззрение становится невозможным. А другие, не причастные к интеллектуальной элите, оказываются и вовсе вне культуры. Сами «лоскутки» культуры, в силу их сложности, тоже малодоступны. Появился даже унизительный термин — mass communication media. Кажется, что в культурах прошлого такого разграничения все же не было, несмотря на нарочито задаваемый эзотеризм (вспомним хотя бы Платона).

Сейчас эзотеризм возникает автоматически в силу переосложненности культуры. Попробуйте понять что-либо серьезное в математике — для этого необходимо стать математиком. Но можно ли стать еще и физиком, и биологом, и психологом, и философом — всем. А популяризация — это все же только пародия на науку. Что же остается простолюдину — для него современная культура — это, прежде всего, возможность взаимодействовать с техникой, непрестанно «разрастающейся».

3. Технизация всех проявлений культуры, так хорошо понятая еще Хайдеггером [Seubold, 1985], заслонила от нашего восприятия те аспекты Бытия, которые были доступны человеку в культурах прошлого.

Хайдеггер говорил о современной технике как о некотором «мироустройстве», ведущем к наступлению «технологической пустыни». Последователем (и критиком) Хайдеггера стал немецкий философ Ромбах [Rombach, 1985]. Словосочетание «критика эпохи» становится новым философским термином. Французский философ Ж. Эллюль [1986] говорит о социальном прогрессе в новом времени как о неизбежном порабощении человека техникой. Хочется думать, что наблюдаемые сейчас негативные явления объясняются не тем, что человек не удовлетворяет свои потребности, а тем, что сами эти потребности перестают удовлетворять человека.

4. Исчерпалась и философия. Кажется, Хайдеггер и Гадамер оказались последними представителями традиционной философии. Об этом свидетельствует ряд публикаций [Baynes, Bohman, McCarthy, 1987], [McCarthy, 1990], [Налимов, 1993 а]. Казалось бы, в наши дни философия должна слиться с наукой. Но не перестанет ли тогда философия быть философией? И как возможно такое слияние, если само научное мировоззрение носит лоскутный характер?

Как ученый я все же пытаюсь в своих философских работах опираться на веер наук — математику, теоретическую физику, лингвистику, психологию и биологию. Но отклика со стороны философов нет. Может быть, усилия напрасны?

5. В начале века громко прозвучали слова Ницше: «Бог умер».

Слова ужасные. Мне думается, говорить надо иначе — не о смерти Бога, а о затухании религиозности в нашей культуре.

Мне много лет — я помню, как христианство разливалось по русской земле (семья моего деда-купца была очень религиозной); помню и язычество в иноплеменных народностях — мой отец был зырянин-этнограф. Он умел показать всю привлекательность народной религии, свободной от всякого догматизма, от насилия как над природой, так и над человеком.

А что теперь? Вот передо мною книга известного московского священника о. Александра Борисова «Побелевшие нивы» [1994]. Он говорит о том, что Церковь держится на старых женщинах. И это естественно. Сама Церковь стара. Она упорно держится за одряхлевшее прошлое. Не хочет понимать того, что изменилась не только культура, но и сами люди. Мы уже не можем верить в то, во что верили наши предки.

В России в ранние годы Революции, в дни всеобщего обновления, появился соблазн обратиться к раннему христианству — гностицизму. Гностицизм — это тоже далекое прошлое, но его потенциал еще не исчерпан. Он трудно понимаем, в силу своей устремленности в запредельное, и глубоко мистичен. В плане социальном — он противостоит насилию. Его внешним проявлением в России в начале 20-х гг. было движение под названием «Мистический анархизм». В плане эзотерическом — это был Восточный отряд Ордена Тамплиеров. В годы репрессий все было истреблено. Многие были расстреляны, многие погибли в ГУЛАГе. Кажется, я остался последним. В моей мемуарной книге «Канатоходец» [Налимов, 1994 б] я написал об этом несколько глав, приводя в приложении документальные материалы из архива КГБ.

6. И наиболее важная составляющая, утерянная нашей культурой, —  проблема Жизнь – Смерть [Налимов, 1994 а].

Павел Челищев. Голова (Спираль) III. 1950

Ее раскрытие становится стержнем культуры. Вокруг нее создавались мифы, порождающие мировоззрение, формирующие морально-этические нормы. Так созревала культура. Зрелость культуры определяется разработанностью этой темы.

В наши дни эта проблема ушла из поля зрения. Она не может быть согласована с современным ущербным мировоззрением. С чисто философских позиций ее пытался осветить Хайдеггер. В книге «Бытие и время» он отводит ей 8 страниц [1997]2:

Характеристика экзистенциально набросанного собственного бытия к смерти позволяет подытожить себя так: заступание обнажает присутствию затерянность в человеко-самости и ставит его перед возможностью, без первичной опоры на озаботившуюся заботливость, быть самим собой, но собой в страстной, отрешившейся от иллюзий людей, фактичной, в себе самой уверенной и ужасающейся свободе к смерти (с. 266).

Да, бытие к смерти становится экзистенциальной категорией.

Но тема остается открытой. Утрата этой темы — событие, впервые появившееся в истории человечества. Отсюда все беды. Эта тема рассмотрена в деталях в брошюре [Налимов, 1994 а].

7. И последнее, что приходится называть, исходя из всего перечисленного выше, — это утрата морально-этического начала.

В наши дни этика существует лишь как одна из философских дисциплин, преподаваемых в университетах. В повседневной жизни она стирается из-за отсутствия оснований — целостного мировоззрения, определяющего поведение человека.

II. В поисках иной культуры

Что ждем мы от новой культуры?

  1. Расширения представления об области нашего обитания планете Земля — гостиницы Вселенной. Мы должны стать патриотами не своей страны, а всей Земли. Иначе как преодолеть войны?
  2. Расширения духовного горизонта — это значит, что путем медитаций нужно связать свою земную жизнь с Мирозданьем в целом.
  3. Расширения горизонта своего существования — это значит, что нужно осмыслить проблему «жизнь – смерть». Сделать ее центральной темой, исторгнуть из глубин самого существования.
  4. Нужно начать непрерывный поиск смыслов жизни. Нужно понять, зачем мы пришли на Землю.
  5. Надо найти серьезные основания для раскрытия этического начала жизни. Надо обрести потребность во взаимопомощи.
  6. Надо отказаться от насилия. От власти как проявлении насилия.
  7. Религиозные верования должны обрести экуменический характер. Религиозное прозрение должно обрести личностный характер.
  8. И самое главное — все должны начать думать, как это было в эпоху Средиземноморья.

Все вышеназванное должно реализоваться в едином образе — образе новой культуры, т. к. по отдельности реализоваться ничто из них не сможет. Но мы не знаем, как появляются новые культуры. Не знаем, что дает толчок, как он реализуется. Здесь тайна. Она должна нам приоткрыться.

Философски мыслящие люди, озабоченные судьбой жизни на планете, должны готовить общество к предстоящей вспышке новых идей глобального масштаба.

Но достаточно ли будет только усилий человека?

Здесь уместно будет привести высказывание Хайдеггера, взятое из интервью, данного им журналу «Шпигель», где он размышляет о том, что ни философия, ни какое-либо вообще физическое или ментальное действие не могут оказать необходимого влияния на ситуацию в мире [Аугштайн, Вольф, 1991]:

Только Бог еще может нас спасти. Нам остается единственная возможность: в мышлении и поэзии подготовить готовность к явлению Бога или же к отсутствию Бога и гибели; к тому, чтобы перед лицом отсутствующего Бога мы погибли (с. 243).

Наша мысль звучит осторожнее. Нам кажется, что речь может идти не о буквальном пришествии Бога, а скорее всего о вмешательстве космических сил через реинкарнационное пришествие тех, кто уже побывал на Земле, а позднее, в своих странствиях в мирах и, может быть, в веках, оказался подготовленным к радикальному изменению ситуации Земли.

Павел Челищев. Анатомическая живопись. 1946

Представление о реинкарнации в наши дни осмыслено уже достаточно серьезно. Напомним здесь фундаментальные исследования американского профессора Стивенсона. Четыре тома его работ [Stevenson, 1975, 1977, 1980, 1983], несомненно, можно назвать классическими. В последней из известных нам книг [Stevenson, 1987] приводится перечень его работ по этой теме, включающий 31 наименование. Обратим также внимание на многочисленные работы С. Грофа. Он показал, что обращение к психоделику ЛСД позволяет возвращаться к воспоминаниям глубокого прошлого [Grof, 1976, 1980, 1988], [Гроф, 1992]3. В наших работах показано, что реинкарнационные воспоминания можно разбудить, обращаясь к медитациям [Nalimov, 1982], [Налимов, Дрогалина, 1995 а].

Поэты, воспринимающие мир утонченно, в отличие от других людей, склонны обращаться к реинкарнационным воспоминаниям. Вот, например, фрагмент из цикла «Древняя память» Даниила Андреева — поэта недавних дней [Андреев, 1996]4:

Индия! Таинственное имя,

Древнее, как путь мой вселенной!

Радуга тоскующего сердца,

Образы, упорные, как память…

Рассказать ли? — Люди не поверят.

Намекнуть ли? — Не поймут ни слова,

Упрекнут за темное пристрастье,

За непобедимое виденье.

Прикоснусь ли нищею рукою

К праху светлому дорог священных,

Поклонюсь ли, где меня впервые

Мать-земля из мрака породила? (с. 330)

Д. Андреев рассказывал, что он вспомнил свою прошлую жизнь, когда однажды в его сознании появился как бы просвет. Он увидел, что был рожден в Индии, что был брахманом, но был изгнан из касты из-за женитьбы на неприкасаемой. Он утверждал, что хорошо помнил свои прошлые рождения.

Мне хочется напомнить здесь и другого поэта, который подчеркивал свою связь с прошлой жизнью, особенно с эллинским миром. Я говорю о Гёльдерлине. Вот начало его стихотворения «Единственный» [1969]:

Какою силой

Прикован к древним, блаженным

Берегам я так, что

Я люблю их больше, чем родину?

Словно в небесное

Рабство продан я,

Туда, где Аполлон шествовал

В облике царственном.

Здесь следует вспомнить еще и Гёте, также приверженного эллинизму, и многих других поэтов5.

Павел Челищев. Игра в прятки. 1942

Теперь несколько слов о религии.

По-видимому, теологи Запада — особенно германского протестантизма, ранее многих других поняли необходимость радикального реформизма. Прозвучала мысль о том, что христианству надлежит стать составляющей современной культуры, отвечая запросам сегодняшнего дня. Теология стала обретать свободу. Было сказано, что она не является уделом только профессионалов. Каждый из нас должен обладать собственным мироощущением. Теология должна стать «теологией освобождения»6. И я решился написать большую статью — «Христианин ли я? Как возможна личностная теология» [1995 б].

Но вот что меня удивляет: 1) теология наших дней почему-то по-прежнему игнорирует гностицизм; 2) по-прежнему вне поля зрения остается представление о реинкарнации, хотя раннее христианство не отрицало ее [Lampe, 1987]. Идея метемпсихоза была осуждена церковью только в VI веке.

Итак, мы стоим перед ужасающим выбором: начать создавать радикально новую культуру или погибнуть под обломками старой. Эта мысль как набат должна прозвучать по всей Земле.

Должна оживиться деятельность философов, теологов, ученых.

Нужно начать искать новые смыслы, лучше поняв природу человека.

Нужно отказаться от национальной устремленности и стать патриотами Земли — единой для нас всех космической гостиницы.

Религия должна стать личностной, экуменически ориентированной, отвечающей современному уровню миропонимания.

Это программа на ближайшие годы. Но реальна ли она? Сейчас мы разъединены. Вот пример: мои философские книги почти не переводятся на другие языки, а кто знает русский? Опять деньги — деньги на нашем пути. Они остаются единым смыслом почти для всех. И если мы останемся по-прежнему замкнутыми только на деньги, то о чем тогда говорить?

Как возникают новые культуры — этого мы не знаем!7

III. Чего не хватает в нашем образовании?

Желая преодолеть кризис современной культуры [Налимов, 1994 а, 1996], мы должны прежде всего обратить внимание на образование. Перемены в образовании должны быть радикальными. До сих пор нужно было преподавать то, что требовалось дальнейшему развитию существующей культуры, опирающейся на логицизм, науку, технику, власть и насилие, а также в какой-то мере и на религиозный догматизм. Сейчас, устремляясь к новой культуре, мы должны обратить внимание на то, что живет в глубинах сознания каждого из нас, если мы готовы принять свободу и личностную ответственность за всё свершаемое.

Всё должно начаться с образования.

  1. Павел Челищев. Меркурий. 1956

    Средняя школа. В старших классах нужно, прежде всего, убедительно рассказать о том, как «тонет корабль нашего бытия». Тонет в масштабах всей земли. Нужно рассказать учащимся что-то очень серьезное о природе человека, о таинственности его сознания. Эта тема в наши дни снова вызывает интерес. Но нет учебников, более того, нет и достаточно разработанных (и общепринятых) концепций. Беспомощными оказались в своем большинстве и психологи, и философы. Но поиск идет интенсивный, и не только в нашей стране. Нужно обучить школьников медитации — это единственный путь проникновения в глубины самого себя [Налимов, Дрогалина, 1995 а]. И религию надо сделать «умной». Она должна преподаваться в школе так, чтобы можно было научиться обсуждать и запредельные темы. Должны быть признаны равными все религии. Должно быть признано право каждого иметь свою теологию. Ведь Бог (если мы готовы признать Его), — один, это мы все разные [Налимов, 1995 б].

  2. Высшая школа. Университет, в соответствии со своим названием, должен готовить интеллигентного человека, а отнюдь не узкого специалиста [Налимов, 1993]. Специальность можно обрести в процессе работы. (Так было и со мною — чему я только не научился, работая!) Каждый университет должен иметь свое лицо. Каждый выпускник должен стать личностью, умеющей мыслить и быть озабоченной судьбами мира. Тогда и в среднюю школу смогут прийти преподаватели, способные увлечь учеников. Престиж преподавателя вновь станет высоким, как и раньше. Хотим мы этого или нет, но будущее задает школа. Это надо признать, понять и осмыслить.
  3. Вольные университеты. В университетах особое внимание надо уделить утерянной проблеме — проблеме сознания. Мой коллега — филолог В. А. Долинский, читая лекции по моим разработкам (вероятностная модель языка и сознания), столкнулся с тем, что слушатели спрашивают, к какой специальности относится эта тема. Оказывается — ни к какой из существующих. Или иначе — ко всем сразу. Значит надо открыть межфакультетские кафедры по изучению сознания. Открыть где? — в Вольных университетах.
  4. Некоторые примеры. Мне много лет. И я помню много лишнего. Тогда — во второй половине 20-х гг., часть интеллигенции еще верила в революцию, и, соответственно, в школах Москвы частично развивалось то, о чем я говорю сейчас. Преподаватели сами решали, что и как преподавать. Они сообщали нам только то, что считали нужным, не стремясь охватить всё. Вот, например, Федор Федорович Берешков, знаток Достоевского. В последнем (девятом) классе он знакомил нас только с Толстым и Достоевским, и между ними был всего один урок, посвященный Тютчеву. Я помню и сейчас многое из того, что он говорил. И еще в памяти историк Косминский, занимавшийся западной культурой. Он должен был обучать нас обществоведению — мы плохо понимали, что это такое, но он рассказывал нам историю революций и больше ничего. Он прекрасно владел этой темой. Да и внешность у него была впечатляющая: низкорослый, бородатый, пламенный. Он был наш классный наставник. Когда мы закончили школу (бывшую Медведниковскую гимназию, что в Конюшенном), он собрал нас всех во дворе и сказал примерно следующее: «Я преподавал 40 лет — ваша группа последняя. Буду считать, что моя работа оказалась не напрасной, если хотя бы один из вас станет бороться за Свободу». Да, его работа оказалась не напрасной [Налимов, 1994 б].

Литература

Андреев Д. 1996. Собрание сочинений в трех томах, т. 3. М.: Урания, 655 с.

Аугштайн Р., Вольф Г. 1991. Интервью Мартина Хайдеггера журналу «Шпигель». Философия Мартина Хайдеггера и современность. М.: Наука, с. 233 – 250.

Борисов А. И. 1994. Побелевшие нивы. Размышления о Русской Православной Церкви. М.: Лига-Фолиант, 196 с.

Волошин М. 1995. Стихотворения и поэмы. Спб.: Наука, 702 с.

Гёльдерлин Ф. 1969. Сочинения. М.: Художественная литература, 543 с.

Налимов В. В. 1993 а. Размышления о путях развития философии. Вопросы философии, № 9, с. 85 – 93.

Налимов В. В. 1993 б. В поисках иных смыслов. М.: Прогресс, 262 с.

Налимов В. В. 1993 в. Мы стоим перед Тайной. Alma Mater, № 2, с. 17 – 22.

Налимов В. В. 1994 а. На грани третьего тысячелетия: Что осмыслили мы, приближаясь к XXI веку (Философское эссе). М.: Лабиринт, 73 с.

Налимов В. В. 1994 б. Канатоходец. М.: Прогресс, 456 с.

Налимов В. В., Дрогалина Ж. А. 1995 а. Реальность нереального. М.: Мир идеи, 431 с.

Налимов В. В. 1995 б. Христианин ли я? Как возможна личностная теология. М.: Волшебная гора, № З, с. 141 – 170.

Налимов В. В. 1996. Критика исторической эпохи: неизбежность смены культуры в XXI веке. Вопросы философии, № 11, с. 65 – 74.

Хайдеггер М. 1997. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 451 с.

Швейцер А. 1992. Благоговение перед жизнью. М.: Прогресс, 373 с.

Эллюль Ж. 1986. Другая революция. В сб.: Новая технократическая волна на Западе. М.: Прогресс, с. 147 – 152.

Baynes K., Bohman J., & McCarthy T. (Eds.). 1987. After Philosophy. End or Transformation? Cambridge, MA: The MTT Press, 488 p.

Grof S. 1976. Realms of the Human Unconscious. Observations from LSD Research. New York: E.P. Dutton, 257 p.

Grof S. 1980. LSD Psychotherapy. Pomona: Hunter House, 352 p.

Grof S. 1988. The Adventure of Self-Discovery. Albany, NY: State University of New York Press, 321 p.

Heidegger M. Being and Time (J. Macquarrie & T. Robinson, Trans.) Southampton, England: The Camelot Press, 589 p.

Lampe S. 1987. The Christian and Reincarnation. Ibadan, Nigeria: Millennium Press, 210 p.

McCarthy M. H. 1990. The Crisis of Philosophy. Albany, NY: State University of New York Press, 383 p.

Nalimov V. V. 1982. Realms of the Unconscious: The Enchanted Frontier. Philadelphia: ISI press, 320 p.

Rombach H. 1985. Philosophische Zeitkritik heute. Der Gegenwдrtige Umbruch im Licht der Fundamentalgeschichte (S. 2 – 16). In: Philosophisches Jahrbuch, Halbband 1, 92. Jahrgang, 221 S.

Seubold G. 1986. Heidegger’s Analyse der neuzeitlichen Technik. Freiburg: Verlag Karl Alber, 343 S.

Stevenson I. 1975, 1977, 1980, 1983. Cases of the Reincarnation Type. Charlottesville, VA: University Press of Virginia, 374 p., 373 p., 384 p., 308 p.

Stevenson I. 1987. Children Who Remember Previous Lives. A Question of Reincarnation. Charlottesville, VA: University Press of Virginia, 353 p.

Примечания