Медиа

Психотерапия привязанности у взрослых: интервью с Дэвидом Эллиоттом

Представляем вашему вниманию серию интервью «Интегральный диалог» — совместную инициативу проекта «Интегральное пространство» и онлайн-журнала «Эрос и Космос».1 Данное интервью было записано в Санкт-Петербурге в январе 2020; публикуется впервые. Транскрипт интервью отредактирован для лучшей читаемости.

Видео с русскими субтитрами. Если субтитры не отображаются,
их можно включить вручную.

Евгений Пустошкин: Приветствуем, Дэвид, в Санкт-Петербурге. Спасибо за согласие на это интервью.

Дэвид Эллиотт: Не за что! Рад быть здесь.

Е.П.: Итак, сразу же перейдём к нашим вопросам. Первый вопрос таков. Вы соавтор (или соредактор) вместе с Дэниелом Брауном книги «Нарушения привязанности у взрослых» (Attachment Disturbances in Adults). Что это такое? Что такое «нарушения привязанности» и какие существуют методы их лечения с точки зрения разработанного вами метода?

Д.Э.: Что ж… Эта книга насчитывает 752 страницы, отвечающие на данные вопросы, так что попробую быть лаконичнее. Привязанность — это термин, имеющий психологический смысл и описывающий переживания младенца в связи с его опекуном [здесь и далее — родителем]. В идеале эти отношения, то, что называется «узами привязанности», есть нечто, с психологической точки зрения описываемое как «безопасное». В идеальной ситуации маленький ребёнок примерно к возрасту 2 лет имеет опыт чувства безопасности во взаимоотношениях с родителем — безопасной привязанности, — и это значит, что на уровне внутреннего переживания у младенца есть ощущение доверия и уверенности, что его потребности будут в разумной мере удовлетворяться, — но здесь мы не говорим о некоем совершенстве при удовлетворении потребностей, — а о «достаточно хорошем» их удовлетворении. Когда бы ни возникала потребность — например, голод, «холодно», «жарко», страх — родитель будет в разумной мере присутствовать, внимательно и отзывчиво, чтобы попытаться успокоить и утешить младенца, восстановить у него чувство относительного комфорта.

В идеале это происходит, — как я уже упоминал, — «достаточно хорошим» образом. Мы очень во многом опираемся на концепцию Винникотта о «достаточно хорошем родительстве». Это означает, что примерно 70 % времени опекун или родитель будет проявлять способность уместным образом отзываться на потребности младенца и удовлетворять их. В таких обстоятельствах у ребёнка развивается чувство доверия не только родителю, но и миру как таковому.

Дэниел Браун, Дэвид Эллиотт. «Нарушения привязанности у взрослых»: Brown D. P., Elliott D. S. Attachment Disturbances in Adults: Treatment for Comprehensive Repair. — New York: W. W. Norton & Company, 2016. 752 p. (Photo © Tatyana Parfenova)

Это отношения безопасной привязанности, которые устанавливаются к возрасту примерно 2 лет и служат фундаментом для ребёнка, подростка и, в конечном счёте, взрослого, чтобы тот имел опыт чувства безопасности и уверенности в мире: что когда бы ни возникали стрессовые обстоятельства, когда бы ни возникали потребности, всегда будут доступны ресурсы извне, а затем, в конечном счёте, и изнутри, чтобы суметь отозваться на потребность и удовлетворить её.

Это и есть обстоятельства безопасной привязанности. В большинстве западных стран, — на самом деле я здесь говорю о США, ведь я лучше всего знаком именно с данными по этой стране, — как утверждает статистика, примерно 60 % взрослых имеют то, что называется «безопасной привязанностью», а 40 % имеют «небезопасную привязанность». Итак, небезопасная привязанность — это совершенно иные обстоятельства. Это обстоятельства, при которых примерно к возрасту 2 лет младенец и тоддлер [ребёнок, начинающий ходить] лишён чувства,что его (или её) потребности будут удовлетворены в достаточной мере. Когда это происходит, образуется отсутствие доверия, отсутствие опыта, что родитель будет в достаточной мере присутствовать, чтобы удовлетворить эти потребности. Младенцу и тоддлеру приходится развивать у себя способы взаимодействия с родителем, чтобы попытаться максимально вызывать возможность того, что его потребности будут удовлетворены. Стало быть, есть несколько типов небезопасной привязанности; каждый тип описывает отличающуюся попытку адаптации к нехватке «достаточно хорошего» присутствия родителя.

Итак, одна из форм небезопасной привязанности называется «отвергающая» или «избегающая». Это происходит, когда ребёнок переживает своего родителя как того, кто отвергает — на самом деле активно отвергает — потребности ребёнка к связи с ним. Так что ребёнок научается тому, что когда бы у него ни возникала потребность в чём-то и если он обратится к своему родителю в поисках утешения, поддержки, того, чтобы как-то была удовлетворена эта потребность, чаще всего родитель попросту не будет присутствовать, чтобы удовлетворить эти потребности, но будет активно отвергать и отворачиваться от ребёнка — возможно, даже высмеивать его, — за то, что у него есть эта потребность. В этом смысле ребёнок научается тому, что нельзя обращаться к родителю для удовлетворения потребностей; ребёнок учится попыткам позаботиться о своей потребности самостоятельно и обретает такие черты, которые часто называются «избегающими». Он избегает установления более близких связей, избегает близкого контакта с родителем, пытается быть самодостаточным, пытается заботиться о своих потребностях самостоятельным образом.

Ещё одна форма небезопасной привязанности называется «тревожно-озабоченной привязанностью». Это такие обстоятельства, которые происходят в результате того, когда младенец (или ребёнок, или тоддлер) обращался к родителю, чтобы тот обратил внимание на его потребности и удовлетворил их, а родитель иногда присутствовал, иногда не откликался, — то есть был непоследователен в своём отклике. Иногда родитель и сам является тревожным или озабоченным, так что он не способен по-настоящему сонастраиваться с потребностями ребёнка. В таком случае ребёнок становится тревожным в отношении родителя и испытывает сомнения, будут ли его потребности удовлетворены. Один из способов, как он может пытаться адаптироваться к этому, это усиленное выражение потребности, — ребёнок становится всё более растроенным, всё более тревожащимся, надеясь, что увеличение интенсивности выражения потребности приведёт к тому, что родитель с большей вероятностью станет доступным ему. Тогда родитель, возможно, сможет хотя бы на мгновение забыть о том, чем он сам так сильно озабочен, о своих собственных тревогах или трудностях, и сонастроиться с младенцем. Так что, в каком-то смысле, стресс, ощущаемый ребёнком, становится тем, что очень важно выражать более интенсивным образом, чтобы добиться удовлетворения этих потребностей родителем. Эти паттерны [стереотипы реакций], опять же, устанавливаются обычно к возрасту 2-х лет и, как вы можете себе представить, будут устойчиво проявляться и по мере продолжения развития. Они будут проявляться и во взрослых отношениях тоже. Таковы два базовых паттерна-образца небезопасной привязанности.

Есть ещё один тип привязанности, который, скорее, является комбинацией этих двух. Его часто называют «дезорганизованной привязанностью». Это, опять же, ещё один способ попытаться адаптироваться к обстоятельствам, когда родитель переживается как тот, кто автоматически не приводит к удовлетворению потребностей.

Е.П.: И дело не в том, что это должно быть какой-то прямой психотравмой, как, например, когда орут и проявляют абсолютное пренебрежение ребёнком. Это больше про отношения и сонастроенность родителя с ребёнком, верно?

Д.Э.: Совершенно верно. Хотя я бы добавил, что если наблюдалось очень много психотравмирующих факторов и насилия (абьюза), как, например, когда орут, как вы упомянули, тогда степень нарушения привязанности, степень небезопасности привязанности будет намного выше и, скорее всего, будет проявляться в виде дезорганизованной привязанности. Дезорганизованная привязанность обычно доставляет наибольшие проблемы маленькому ребёнку, а также и когда он становится взрослым и живёт с этим типом привязанности во взрослой жизни. Здесь мы имеем дело с некоторыми из наиболее тяжёлых психологических нарушений, такими как «диссоциативное расстройство идентичности», которое ранее называлось «расстройством множественной личности», и «пограничное расстройство личности», которое, как правило, доставляет человеку большие трудности: в его внутренней и внешней жизни очень много хаоса. Это расстройство также ещё и трудно исцелить психологически. В основе обоих расстройств почти всегда обнаруживается дезорганизованная привязанность.

Так что, как вы понимаете, мы в действительности хотим… То есть часть наших интересов и нашей работы состоит в том, чтобы помогать психологам и профессионалам сферы психического здоровья научиться решать проблему небезопасной привязанности, а также помогать родителям становиться… что ж, можно сказать: решать некоторые из проблем своей собственной небезопасной привязанности, чтобы они могли быть более доступны для своих детей и могли вырастить детей, у которых нет небезопасной привязанности и с большей вероятностью развивается безопасная привязанность. Исследования также позволили обнаружить нечто относящееся к этому: если у ребёнка небезопасная привязанность, то есть более высокая вероятность, что у него может развиться целый спектр психологических проблем. Такие дети менее гибки и устойчивы при столкновении со стрессами, происходящими в жизни и могущими привести к психологическим трудностям. Если у ребёнка безопасная привязанность, то он гораздо более устойчив и гибок при столкновении со стрессовыми и трудными ситуациями, неизбежными в жизни. Так что они с меньшей вероятностью будут иметь психологические проблемы, когда будут становиться старше.

Если у ребёнка безопасная привязанность, то он гораздо более устойчив и гибок при столкновении со стрессовыми и трудными ситуациями, неизбежными в жизни

Е.П.: Так что дело не обстоит так, будто если ребёнок смог пройти через трудности и выжить, то он, дескать, более адаптивен к обществу. Похоже, что наука о привязанности показывает нам, что если у вас есть базовое нарушение данного типа привязанности, то это будет важным предсказывающим фактором, что в будущем у вас будут проблемы во взрослой жизни, верно?

Д.Э.: Да, да, это верно. Это придаёт нам дополнительную мотивацию к тому, чтобы пытаться просвещать людей об открытиях, сделанных наукой о привязанности и наукой о развитии, как профессионалов в сфере психического здоровья, так и общее население, чтобы родителям были доступны ресурсы по оказанию себе помощи, если у них есть сложности, мешающие воспитанию детей с безопасной привязанностью, а также чтобы помочь им научиться базовым… некоторым основополагающим способам родительства, которые способствуют развитию безопасной привязанности. И это один из сущностных моментов той книги, которую мы опубликовали в 2016 году. Мы описали вполне конкретное количество условий, способствующих развитию безопасной привязанности у детей.

Е.П.: Насколько я понимаю, это результат длительных исследований. Верно ли это?

Д.Э.: Да. То, что мы выполнили в рамках этой работы, заключалось в очень тщательном исследовании и рассмотрении того, что многие специалисты за последние 50 лет изучения проблем, связанных с привязанностью, обнаружили в отношении того, что, как правило, приводит к развитию безопасной привязанности во время родительства, а также что, как правило, приводит к развитию небезопасной привязанности и небезопасного стиля воспитания. Мэри Айнсворт, которая была коллегой Джона Боулби, — мы считаем их «мамой» и «папой» сферы исследований привязанности, — в общем, Мэри Айнсворт была одним из первых людей, которые чётко описали условия, способствующие развитию безопасной привязанности. И она использовала термин «материнская отзывчивость» для обозначения фундаментального аспекта стиля родительства, способствующего безопасной привязанности. Что она имела в виду под этим, когда использовала слово «материнская отзывчивость», это то, что мать, — но также это может быть и отец, и любой иной опекун, — в разумной мере доступен, чтобы эффективно отзываться на потребности ребёнка в любой отдельно взятый момент времени. Речь не идёт о стопроцентной отзывчивости и точности реакции. Такое невозможно для человека. Но мы вновь и вновь возвращаемся к концепции Винникотта о том, что нужно быть «достаточно хорошими родителями» — где-то 70 % времени мать или опекун могут проявлять отзывчивость определёнными способами.

Стало быть, мы рассмотрели то, как Айнсворт описывала материнскую отзывчивость. Мы также изучили и труды других исследователей и клиницистов. И мы попытались сделать дистиллят из всего, что есть, чтобы получить вполне определённые описания того, что, на наш взгляд, является квинтэссенцией наиболее необходимого. И мы назвали это «пятью условиями, которые способствуют развитию безопасной привязанности». Хотите ли вы, чтобы я…?

Е.П.: Конечно же, каковы эти пять условий?

Д.Э.: Окей, пять условий. Опять же, это описания того, что мы считаем [основными условиями], которые мы выявили из работы, выполненной многими другими людьми. Мы не утверждаем, будто бы мы всё это сделали исключительно сами. Однако мы считаем, что эти описания являются очень полезными, если размышлять о них, как мы предлагаем. Итак, первое условие — это переживание ребёнком безопасности в отношении родителя; ребёнок с большей вероятностью будет испытывать безопасность в отношениях с родителем, если родитель стабильно проявляет способность защищать ребёнка. Ребёнок, вполне естественно, весьма часто переживает страх и стресс при ощущении опасности. Это фундаментальный аспект появления в нашем мире. Мир с неизбежностью иногда являет обстоятельства, которые пугающи. Итак, ребёнок, когда чувствует страх, может как-то испугаться; хорошо бы, чтобы, в идеальной ситуации, родитель распознал, что ребёнок чувствует испуг, и смог оказать ему защиту. Например, младенец может чувствовать себя комфортно и удовлетворённо… может быть, играет с мамой, и тут внезапно кто-то входит в комнату, — незнакомец, — и этот незнакомец ведёт себя очень громко, очень быстро двигается, так что ребёнок, скорее всего, сильно испугается. И если мать сонастроена с ребёнком, то она (или он [если опекун — мужчина]) распознает, что ребёнок боится, находится в стрессе, так что, может, возьмёт ребёнка на руки, прижмёт к себе и, может, отнесёт в другую комнату, где потише. И этот страшный человек более не будет беспокоить ребёнка. Речь о ситуации, когда ребёнок переживает чувства радости и безопасности и происходит нечто неожиданное, так что ощущение безопасности пропадает. Присутствует ощущение страха и стресса, а затем ребёнок получает опыт, что мать сразу же откликается на ситуацию и предпринимает эффективные действия по защите ребёнка от того, что его пугало. Итак, здесь вы видите парную ситуацию. Есть ощущение безопасности, и безопасность присутствует благодаря определённому поведению со стороны родителя. В общем, таково первое условие: ощущение… ощущаемое чувство безопасности и стабильной защиты со стороны матери или родителя.

Второе условие, на которое я указывал в описании первого условия, это сонастроенность — родительская сонастройка. Если родитель стабильно сонастроен с ребёнком, — то есть в сопереживании [эмпатии] осознаёт переживания ребёнка и соединён с ними, тогда, скорее всего, ребёнок будет чувствовать, что его видят и знают. У ребёнка с большой вероятностью разовьётся опыт: «О, есть некто, этот важный человек — моя мама, мой папа, — кто знает, знает меня; знает, что я переживаю; знает, когда я боюсь; знает, когда я счастлив; знает, когда я в чём-то нуждаюсь», — и, опять же, речь идёт о том, что это происходит в «достаточно хорошей» степени, а не о ста процентах. Родительская сонастроенность ведёт к этому чувству, что тебя видит и знает твой родитель, и это очень важно для развития безопасной привязанности.

Третье условие — когда бы ребёнок ни был расстроен или в стрессе, родитель в разумной мере доступен ему как источник утешения и успокоения. Итак, это может быть в форме защиты от опасности, как в первом примере, также это может быть в контексте ситуации, когда ребёнок очень голоден и начинает чувствовать стресс от голода, тогда сонастроенный родитель будет распознавать, что ребёнок чувствует голод, а не стрессует, скажем, от чего-то иного, и тогда предоставит ребёнку еду и питание…

Е.П.: И речь здесь о первых двух годах жизни, верно?

Д.Э.: Хороший вопрос. Да, всё это происходит, понимаете, с самого момента рождения, и ощущение связи, или уз, привязанности, будь то безопасной или небезопасной, обычно устанавливается к 18 месяцам, — то есть к возрасту 18 месяцев — 2 лет. В общем, эти первые годы очень и очень важны.

Итак, третье условие — это чувство стабильного утешения родителем, доступным для обеспечения утешения и успокоения, когда ребёнок стрессует.

Четвёртое условие — это чувство, что родитель тебя ценит, тогда у ребёнка развивается стабильное чувство, что его ценят, если родитель последователен в том, что он радуется ребёнку, счастлив быть с ребёнком, чувствует радость, когда соединён с ребёнком и способен коммуницировать это ему посредством радостного выражения лица, радостных звуков, а также прямого словесного выражения по мере того, как ребёнок всё больше и больше понимает вербальную речь. И это приводит к развитию чувства, что ты важен. «О, этот важный для меня человек действительно радуется мне», — и это интернализируется [усваивается] очень хорошим образом.

И последнее из этих пяти условий, которые мы обсуждаем, это чувство, что тебя поддерживают в твоём лучшем самопроявлении, и это переживание, развивающееся, когда родитель последовательно поддерживает ребёнка в том, чтобы он исследовал, учился, замечал интересное. Если родитель проявляет интерес к ребёнку, тогда он сможет поддержать ребёнка в том, чтобы ребёнок мог исследовать и открывать для себя то, что интересно ему самому [т. е. ребёнку]. И это способствует развитию чувства безопасности в отношении родителя.

Я хотел бы добавить ещё один компонент к этому. Вы, вероятно, уже заметили, что эти пять условий, поддерживающих безопасную привязанность, также поддерживают некоторые очень важные… некоторые другие важные психологические и эмоциональные качества, раскрывающиеся в процессе развития. Одно из них — это развитие «я», или самости. Ребёнок с безопасной привязанностью с гораздо большей вероятностью разовьёт у себя более сильное, более сбалансированное и более стабильное чувство «я», и это проистекает из всё тех же условий — в особенности, из сонастроенности родителя, способного распознавать потребности ребёнка. Когда родитель стабильно распознаёт внутренние состояния и потребности ребёнка, с течением времени это способствует развитию эмоциональной вариативности и самостоятельного распознавания своих состояний.

Ребёнок с безопасной привязанностью с гораздо большей вероятностью разовьёт у себя более сильное, более сбалансированное и более стабильное чувство «я»

Также чувство, что тебя ценит родитель, который радуется тебе, ребёнку, поддерживает самоуважение (самооценку). Вдумайтесь: если ребёнок стабильно чувствует, что родитель радуется самому факту его существования, это будет повышать самооценку и поддерживать исследовательскую деятельность и совершение открытий в мире. Что ж, каким образом мы развиваем чувство своего уникального «я» и того, что нам нравится и не нравится? Это приходит к нам в результате исследования окружающего мира, от чувства себя в достаточной безопасности, чтобы отдалиться от родителя и найти для себя самостоятельно, что же мне нравится, а что не нравится, и затем вернуться к родителю со словами: «Смотри, что я нашёл!» В благоприятной ситуации родитель проявит интерес и даже радость в отношении открытия, сделанного ребёнком. Итак, это способствует развитию «я».

По мере нашего развития, в идеальной ситуации, мы не только учимся нашим эмоциям и различным типам эмоций, которые можем иметь, но и учимся, как регулировать свои эмоции. Лица с пограничным расстройством личности или иного рода психологическими проблемами, — они могут быть ошеломлены эмоциями. У них нет хорошей внутренней способности справляться с внутренними эмоциональными состояниями или регулировать их. Если в течение первых 2-х лет жизни ребёнка родитель был стабильно доступен в том, чтобы помогать ребёнку регулировать его внутренние состояния — утешать ребёнка, когда он, например, в стрессе, — ребёнок интернализует это переживание, что его утешает родитель, развивает у себя внутреннюю репрезентацию — можно сказать, внутренний образ, — что его утешают всякий раз, когда он в стрессе; и мы обнаружили, что если это происходило в достаточно хорошей мере в течение детства, то во взрослой жизни эти внутренние репрезентации, эти внутренние образы того, что тебя утешают, когда бы ты ни стрессовал, помогают развитию способности к самоутешению и саморегулированию эмоций в течение взрослой жизни.

Стало быть, когда бы к нам ни приходил на психотерапию пациент или клиент, у которого очень много эмоциональных трудностей, ошеломляющих эмоциональных переживаний, и он испытывает трудности с их регуляцией, мы размышляем о том, что у него есть какие-то раннедетские проблемы с привязанностью, и мы можем определённым образом работать, как мы и описываем в книге, со взрослым клиентом, чтобы помочь ему исправить эти проблемы, чтобы могли развиться навыки внутренней саморегуляции, даже если таковые не сформировались в детстве.

Е.П.: Стало быть, часто в кабинет психотерапевта приходит взрослый с определённого рода проблемами — эмоциональными проблемами или сценариями, — и часто такие люди даже и не думают, какое мощное влияние оказали на них первые 2 года жизни, ведь, разумеется, первые 2 года жизни для них подсознательны или бессознательны, верно?

Д.Э.: Вы хорошо это подметили.

Е.П.: Поэтому суть психотерапевтической работы, информированной знаниями о привязанности, заключается в том, чтобы замечать эти паттерны нарушений привязанности и помогать взрослым корректировать их в своей взрослой личности.

Д.Э.: Да.

Е.П.: Чтобы они могли улучшить свою жизнь…

Д.Э.: Вот именно. Мы обнаружили… Понимаете, как я уже говорил, в США примерно 40 % взрослых людей имеют небезопасную привязанность. Но среди тех людей, которые приходят на психотерапию, намного более высокий процент, как мы обнаружили, имеют в основе небезопасную привязанность — в значительной степени или хотя бы в некоторой. Опять же может быть целый спектр тяжести небезопасной привязанности. Но мы… и здесь я должен подчеркнуть: я говорю об американской статистике, однако в 2010 году было исследование, которое провела Наталья Плешкова, российский исследователь, работающий здесь, в Санкт-Петербурге2. Она взяла выборку младенцев из петербургских семей — благополучных семей, проживающих в Санкт-Петербурге. Насколько я помню, там было около 130 младенцев. И она обнаружила, что только лишь у менее 7 % была безопасная привязанность, что означает, что 93 % этой выборки имеет какую-то форму небезопасной привязанности здесь, в Санкт-Петербурге, и знаете, это очень беспокоит, конечно же, ведь все эти младенцы из семей, в которых, как казалось, не было особо какого-либо насилия, понимаете, не было вообще ничего ужасающего. Но почти 93 % этих детей, — они проживали второй год своей жизни, — имели небезопасную привязанность; и Плешкова выдвинула предположения, почему дело обстояло так, почему среди этих детей был настолько низкий уровень безопасной привязанности.

Это очень интересно, те идеи, о которых она говорила: в российской культуре, в обществе, вероятно, присутствует много нерешённого горя и психотравм из-за событий и происшествий, которые происходили в течение десятилетий; и когда у родителя есть нерешённая психотравма или недопрожитое горе, это будет влиять на его уход за ребёнком, на его родительство. Так что это ещё одна причина, почему настолько важно для благополучия детей, чтобы родители могли проработать и, в идеале, исцелить тот тип внутренней небезопасности, который они несут в себе — тот тип нерешённого горя или психотравмы, возникшей в их биографии, в биографиях их родителей, в истории культуры в целом, и это один из аспектов, почему я так люблю эту работу, ведь она может оказывать эффект не только индивидуально на людей, приходящих к нам за психотерапией, но и чем больше мы помогаем кому-то индивидуально, кто может стать впоследствии родителем, тем больше это будет помогать, в свою очередь, их детям, чтобы у них развивалась безопасная привязанность.

Я обучаю этой методологии в Санкт-Петербурге уже несколько лет. На одном из моих продвинутых семинаров, который посещали люди, занимавшиеся на вводном семинаре, я спрашивал об их опыте использования этого психотерапевтического метода, который мы описываем в своей книге, и одна женщина подняла руку и сказала, — а она много работает с приёмными родителями, особенно — с приёмными матерями, — и она сказала, что в своей работе она обнаружила следующее: великое множество приёмных матерей приходили к ней за помощью в развитии их родительских навыков и проработке их собственных трудных переживаний, которые активируются в процессе бытия приёмным родителем. Эта женщина увидела, что довольно у многих из этих приёмных родителей небезопасный тип привязанности, так что она применяла психотерапевтические методы, которым я обучал, и, по её словам, несколько людей, которые к ней приходили, — несколько из этих приёмных матерей, — после периода из сессий, где проводилась эта работа по исцелению привязанности, говорили: «После нашей с вами работы я чувствую больше любви к своим детям», — и я думаю, что это… это прекрасно! Это… понимаете, это может оказывать такой эффект. Если эти родители больше любят своих детей, то дети будут жить лучше, они с большей вероятностью будут чувствовать себя в безопасности и смогут вырасти и реализовать свой полный потенциал.

Е.П.: Тот способ, как Дэниел Браун описывает этот метод психокоррекции… эту методику коррекции нарушений привязанности, звучит как модифицированная версия… точнее, синтетический метод, интегрирующий нечто вроде медитации, использующей визуализацию, — так ли это? Можете ли вы хотя бы вкратце описать суть методики?

Д.Э.: Безусловно. В целом, метод, который мы разработали с Дэном Брауном, — в рамках рабочей группы, которая встречалась более 8 лет и изучала исследования привязанности и методы её исцеления, — включает в себя то, что мы называем тремя столпами эффективной терапии привязанности.

Первый столп включает в себя ту методику, о которой вы говорите, — мы её называем: «Метод идеальной родительской фигуры». Это включает в себя следующее: методика используется для работы со взрослыми, и мы просим… вначале мы помогает взрослому клиенту сонастроиться с телесным осознаванием. Мы хотим, чтобы человек не столько думал о процессе неким интеллектуальным образом. В идеале мы хотим, чтобы человек на висцеральном уровне и полностью телесным образом переживал определённую серию образов, которую я через мгновение опишу. Мы хотим, чтобы человек вошёл в сосредоточенное на теле переживание, ведь в течение первых 2-х лет жизни, которые наиболее значимы для опыта привязанности и в течение которых, собственно, и формируется тип привязанности, когнитивная [интеллектуальная] система не очень развита, но вместо этого младенец и маленький ребёнок переживают большинство вещей в теле, — используя телесное осознавание.

Так что, если ко мне приходит взрослый клиент и выясняется наличие у него нарушения привязанности, мы обнаружили, что наиболее эффективной основой для работы является помощь взрослому вернуться в телесное осознавание, и уже на основе этого телесного осознавания мы просим клиента вообразить, как он возвращается во времени назад и начинает снова чувствовать себя маленьким ребёнком. Так что дело не просто в том, чтобы представить себя ребёнком. Вы не просто представляете в уме картинку, будто вы ребёнок. Это про то, чтобы всё более и более погрузиться в ощущение, что вы маленький ребёнок, почувствовать в своём теле, каково быть маленьким ребёнком — быть тем маленьким ребёнком, которым вы являетесь, то есть мы хотим, чтобы клиент пережил опыт «здесь-и-сейчас» такими способами, какими он может это сделать, — почувствовать себя изнутри маленьким ребёнком.

Когда этот этап выполняется и человек говорит: «Хорошо. Я чувствую себя ребёнком», — тогда мы говорим нечто вроде: теперь представь в воображении, когда ты чувствуешь себя маленьким ребёнком, которым ты являешься, что ты замечаешь, что ты не один; ты замечаешь, что ты с родителями. Но не с теми родителями, с которыми ты вырос; заметь, что ты с новыми, иными родителями. Родителями, которые действительно знают, как нужно быть с тобой, и знают все способы, как можно помогать тебе чувствовать себя в безопасности, а также дать тебе почувствовать, что тебя утешают, видят, знают и ценят за то, каким ребёнком ты действительно являешься. Затем мы помогаем клиенту углубить это внутреннее переживание бытия маленьким ребёнком с родителями, которые способны проявляться такими способами, которые наиболее способствуют развитию безопасной привязанности. Это не про то, чтобы говорить, будто реальные родители были неправы или плохие. Понимаете, мы никогда не работаем с реальными родителями. Никогда не критикуем их и не говорим, будто они были плохими. Мы просто говорим: да, ваши реальные родители старались изо всех сил, но теперь мы поможем вам получить новый опыт, и я буду поддерживать вас в этом переживании того, на что могло бы быть похоже, на что может быть похоже, прямо сейчас, если вы становитесь маленьким ребёнком с родителями, которые знают, как именно нужно быть с вами во всех аспектах, помогающих вам чувствовать безопасность.

Далее на протяжении ряда сессий мы вновь и вновь проходим через этот процесс и помогаем клиенту углублять этот опыт, и часто происходят необычайные вещи с клиентами. Они… как вы можете себе представить, они чувствуют себя очень хорошо благодаря тому, что о них заботятся такими способами, которых им недоставало, когда они были маленькими детьми. Благодаря использованию воображения, внутреннего переживания путём образов, они в действительности могут на своём опыте пережить совершенно новый опыт, отличающийся от того, что у них было в детстве, и этот новый, отличающийся, положительный опыт интернализируется таким образом, что он начинает более активно проявляться в их жизни, в опыте их отношений с другими, чем то, что осталось у них от опыта реального детства. И мы считаем, что этот процесс позволяет заменить раннедетские репрезентации привязанности, которые были проблематичны и приводили к чувству небезопасности, новыми репрезентациями привязанности, которые позитивны и могут поддерживать безопасную привязанность. В результате своих исследований мы обнаружили, что, даже хотя на это может уйти значительное время — в зависимости от тяжести нарушения привязанности, — всё равно это занимает намного меньше времени, нежели традиционные методы исцеления привязанности, разработанные в клинической психологии.

Е.П.: Сколько времени занимает такой процесс?

Д.Э.: Мне часто задают данный вопрос, и на него очень трудно ответить, ведь каждый человек уникален, однако я могу утверждать, что, если исходить из полученных нами в исследовании данных, даже лица с очень тяжёлыми формами небезопасной привязанности, — например, выраженной дезорганизованной привязанностью, — могут выработать у себя то, что называется «наработанной безопасной привязанностью». Если кто-то начинает с небезопасной привязанности и затем обретает безопасную привязанность, мы зовём это «наработанной безопасностью». Итак, в течение примерно 3-х лет можно провести кого-то с тяжёлой формой небезопасной привязанности к наработке безопасной привязанности.

Даже лица с очень тяжёлыми формами небезопасной привязанности могут выработать у себя то, что называется «наработанной безопасной привязанностью»

Е.П.: А какова частота сессий?

Д.Э.: Раз в неделю, а позднее — постепенно переходя к занятиям раз в две недели. Это типичный вариант.

Е.П.: И чтобы люди (простите, что перебиваю) понимали, это по-настоящему фундаментальное изменение в типе привязанности — обретение такой наработанной безопасной привязанности. Это оказывает глубокое влияние на человека, так что нельзя говорить, будто «это занимает слишком много времени», и вообще это, можно так сказать, довольно краткосрочная терапия в сравнении с тем, через что обычно приходится пройти людям, чтобы проработать проблемы в рамках серьёзной психотерапии.

Д.Э.: Я бы сказал, что это так. Но я бы здесь ввёл одно уточнение: не то, чтобы терапия сама по себе краткосрочная; так что если у кого-то тяжёлое расстройство — нарушение привязанности, или пограничное расстройство личности, или диссоциативное расстройство идентичности, понимаете, на это всё равно может уйти несколько лет сессий, проводимых каждую неделю или раз в две недели, иногда это даже могут быть занятия по два раза в неделю, если человек в очень тяжёлом состоянии. Но, как вы и сказали, на это уходит меньше времени. Мы обнаруживаем, что это занимает меньше времени, чем более традиционные формы работы с нарушениями привязанности. Я видел, как люди за 6 месяцев переходили от небезопасной к наработанной безопасной привязанности. Конечно, эти люди не начинали с ситуации очень тяжёлого нарушения привязанности, но всё равно у них была небезопасная привязанность, создававшая для них проблемы в их взрослых отношениях и их отношениях с самими собой. Я бы также добавил, что, даже когда безопасная привязанность оказывается наработана, это не означает, что такой человек обретает полнейшее психологическое умиротворение, здоровье и благополучие. Всё ещё могут быть проблемы в вопросах самоуважения и самооценки, которые необходимо или можно было бы проработать в психотерапии. Всё ещё могут оставаться какие-то остаточные аспекты от психотравмирующего опыта, которые может быть важно проработать в психотерапии.

В общем, можно иметь безопасную привязанность и всё ещё переживать тревогу, и всё ещё иметь низкую самооценку, и всё ещё испытывать другого рода трудности, из-за которых человек может обратиться к психотерапевту. Однако если кто-то приходит на психотерапию с безопасной привязанностью, тогда намного проще исцелить эти конкретные проблемы, чем при работе в контексте небезопасной привязанности в начале психотерапии. Опять же, мы обнаружили, что если есть небезопасная привязанность, то, какими бы ни были проблемы, с которыми человек приходит, если мы поможем ему решить проблему небезопасной привязанности, поможем ему наработать безопасную привязанность, тогда бремя тех проблем, с которыми он пришёл на психотерапию, скорее всего, будет легче, а снять его будет проще.

«[Посвящается] всем тем родителям, которые посвятили свою жизнь воспитанию — на основе чуткой сонастроенности — детей с безопасной привязанностью, что обеспечивает передачу безопасной привязанности сквозь вереницу поколений; и с глубоким состраданием ко всем тем родителям, которые не смогли обеспечить безопасность привязанности для своих детей, а также всем небезопасно привязанным детям во всём мире».

— Посвящение-эпиграф к книге Дэниела Брауна и Дэвида Эллиотта «Нарушения привязанности у взрослых»

Е.П.: Хорошо. Последний вопрос, коль скоро у нас осталось всего несколько минут, касается ваших приездов в Санкт-Петербург, — вы ведь давно уже сюда приезжаете, верно?

Д.Э.: Да. Насколько я помню, мой первый семинар по привязанности состоялся здесь в 2012 году. С тех пор я приезжаю каждый год.

Е.П.: Расскажите о своём опыте обучения российских специалистов, которые хотят научиться секретам профессии, — каков ваш личный опыт, были ли какие-то пиковые переживания в вашей преподавательской деятельности здесь?

Д.Э.: Ох, я люблю здесь преподавать по ряду причин, и одна из них в том, что здесь большой интерес в данной работе. Преподавателю всегда в радость, когда люди приходят на занятия с большим интересом. И я думаю, что этот интерес проистекает отчасти из-за признания той степени проблем, связанных с привязанностью, которые есть у людей в данной культуре. На самом деле именно на одном из ранних семинаров, на которых я преподавал, я узнал об исследовании Натальи Плешковой и обнаруженных ею данных, показывавших, что только 7 % детей, участвовавших в исследовании, имели безопасную привязанность. Я не знал об этом, но одна из студентов в аудитории спросила: а знаете ли вы об этом исследовании, а я ответил, что нет, и попросил рассказать о нём. Она о нём поведала и рассказала эту статистику, и я вначале не поверил. Я сказал: «Это не может быть правдой. Настолько низкий уровень безопасной привязанности… как это вообще возможно?» Но я заметил, что, когда мы вели это обсуждение касаемо исследования и я восклицал, будто это невозможно, столь многие из тех, кто был в аудитории (там было 45 человек), просто кивали в согласии и говорили: «Мы верим, что это правда. Мы всё время наблюдаем это в нашей работе. Мы наблюдаем это в наших семьях, и у наших друзей, и среди людей в нашей культуре».

В общем, люди нуждаются в этом здесь. На самом деле они нуждаются всюду. Но признание со стороны клиницистов здесь, в Санкт-Петербурге и в России вообще, важности работы, помогающей решать весьма распространённые проблемы с небезопасной привязанностью, это мотивирует ещё больше трудиться над изучением, как можно исцелять эти проблемы. Именно поэтому они проявляют такой интерес, и это позволяет мне пережить позитивный опыт, что я могу с ними поделиться чем-то, что, как можно надеяться, поможет клиницистам, которые, в свою очередь, помогут людям, с которыми они работают.

Е.П.: Что ж, спасибо большое за эту беседу.

Д.Э.: Не за что! Я очень ценю, что вы меня пригласили и предоставили возможность поговорить об этой работе.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Astral SpaceX: картина Кайхана Салахова

Картина «Астральные (от греч. αστέρι [астери] — „звезда“) Космические Исследования: Встреча с Великим Архитектором». Художник Кайхан Салахов. Холст 120×150см. Ручная работа. Акрил. 2020.

Моя дань уважения Микеланджело Меризи да Караваджо в рамках серии моих работ «Космический Неоренессанс».

Создатель квантовой физики Макс Планк во время своей речи при получении Нобелевской премии произнес следующее:

«Всё во Вселенной создается и существует благодаря силе. Мы должны предполагать, что за этой силой стоит сознательный разум, который является матрицей всякой материи».

С точки зрения квантовой физики, наша действительность — источник чистых потенциальных возможностей, источник сырья, из которого состоит наше тело, разум и вся Вселенная. Универсальное энергетическое и информационное поле никогда не перестает изменяться и преобразовываться, каждую секунду превращаясь во что-то новое. По представлениям современной физики всё материализуется из пустоты. Эта пустота получила названия: «квантовое поле», «нулевое поле» или «матрица». Материя состоит из сконцентрированной энергии — это фундаментальное открытие физики ХХ века. Мир состоит из энергии и информации. Эйнштейн после долгих размышлений об устройстве мира сказал:

«Единственная существующая во вселенной реальность — это поле».

Подобно тому как волны являются творением моря, все проявления материи — организмы, планеты, звезды, галактики — это творения поля.

В сюжете моей картины «Астральные (от греч. αστέρι [астери] — „звезда“) Космические Исследования: Встреча с Великим Архитектором» обыденный, фрагментарный, не холистичный и не интегральный разум встречается с чистым сознаванием. Фрагментарный, дуалистический ум, внутри которого находятся почти все живые разумные живые существа, конечно же является препятствием на пути пробуждения к Космическому Сознанию. Космос лишён какой-либо раздельности, все в нем взаимозависимо, и сам по себе Космос лишён таких человеческих конструкций, как «объект», «субъект», «там», «тут», «я», «они».

(Под термином «Космос» (Kosmos) я использую уилберовское понятие, которым он (Кен Уилбер) объединяет все проявления бытия, включая и различные области сознания. Данный термин используется, чтобы отделить недвойственную вселенную (которая, согласно его точке зрения, включает и ноэтические и физические аспекты) от сугубо физикалистской модели вселенной, рассматриваемой традиционными («узкими») науками.)

Все идеи: от раздельности цвета кожи, нации, религии, государства — продукты человеческого ума, который ещё не пробудился к подлинной холистичности окружающего мира. От Иисуса Христа, Гаутамы Будды и Нагарджуны до Кена Уилбера и Шри Ауробиндо. От Николы Теслы и Рериха до Джима Керри и сестёр Вачовски — этот список можно продолжать бесконечно. Все приходили к одному и тому же. Субьектно-обьектный дуализм является наивысшим заблуждением на пути понимания истинной природы реальности Вселенной.

Преодоление этого субъектно-объектный дуализма должно стать главным приоритетом трансформации в интересах человечества. Космическое сознание свободно от раздельности, противоположностей и какой-либо раздробленности. Космическое сознание вообще не опирается на полярное дихотомическое мышление. Существует одна единственная техника, которая универсальна для всех разумных живых существ вне зависимости от проекций их дихотомического мышления в отношении личной привязанности к дуалистическим интерпретациям той культуры, с которой они себя соотносят. Эта техника свободна от интеллектуальной монополии, и может практиковаться кем угодно и когда угодно, вне зависимости от места и времени в пространстве наблюдаемого мира. Секрет состоит в том, что чем больше кто-либо практикует ее, тем больше он способствует собственному выходу из дуалистической тюрьмы своего искаженного ума. Как вы уже поняли, этой техникой является Сострадание, ибо сострадание — это высшая форма Любви. И речь не идет о каком-то эгоистическом чувстве к одному человеку или животному. Речь идет о подлинной всеохватной Любви, которая постепенно и последовательно расширяется от меньшего круга к большему, от семьи и друзей до населения города и целой страны, от населения целой страны ко всем живым существам на планете, от всех живых существ на планете до Космоса в целом. Любовь — это состояние подлинного единства со Вселенной. Любить означает быть в контакте с творящим импульсом Вселенной. Есть лишь один путь, и этот путь находится в Любви.

Я осознаю, что в окружающем мире человечество еще долго будет находиться в рабстве собственной тюрьмы субъектно-объектного восприятия. Но я верю что будущее будет в руках нового вида Homo Kosmicus, который выйдет на совершенно другой уровень сознания. Самосознание новой формы жизни, выйдя за пределы расовых, культурных и исторических различий и самоидентификаций, полностью отождествится с Космосом. Рождение Космического сознания и Мультипространственного Космоцентризма (под понятием «мультипространственность» я подразумеваю принятие духовной природы Космоса и его нематериальных измерений). Homo Kosmicus постигнет Вселенную как бесконечное проявление холархических форм жизни, обладающих лишь одной подлинной природой и одной подлинной сутью, сливаясь в единое самосознание с «Космосом».

Я надеюсь, что моя картина, как капсула времени, будет понята в том будущем измерении. В настоящем я и не надеюсь на то, что я буду понят больше 0,5 % человечества (к моему сожалению, в 2020 году на этой планете только жёлтого цМема достиг лишь 1% людей, не говоря уже о бирюзовом абсолютном меньшинстве). В любом случае, у любого дебильного ролика в ТикТоке сортирного уровня будет больше охвата и мирового признания, чем у этой записи, но я все равно продолжаю творить, потому что как художник, я осознаю, что единственное, ради чего стоить жить — ради просвещения всего человечества. Я верю, что подлинное искусство способно задействовать в людях их космические механизмы. Ведь, как сказал мой учитель Никола Тесла: «Настоящее принадлежит им; будущее, ради которого я работал на самом деле — мне».

Надеюсь, что в 3000 году вы (человечество) смогли со всем справиться и трансформироваться в Галактическую Республику.

Ссылки

Let’s block ads! (Why?)

Коронавирусная пандемия с интегральной точки зрения

Предлагаем вашему вниманию эссе, посвящённое интегральному взгляду на коронавирусную пандемию 2020. Текст состоит из двух частей; каждая часть также представлена в виде аудиоподкаста, записанного Татьяной Парфёновой.

I. Пандемия коронавируса как гиперобъект

Мегасобытие под названием «пандемия коронавирусного заболевания COVID-19» представляет собою вторжение в наше обыденное сознавание активно действующего гиперобъекта.

Некоторое время назад мы с Татьяной Парфёновой обсуждали проблематику этого сложного и ускользающего от цельного схватывания события, и Татьяна назвала одной из важных особенностей данной проблемы, в довольно краткие сроки ставшей глобальной, то, что общий уровень вертикального развития наших сознаний (в разных линиях) оказался явно ниже, чем тот уровень сложности, который задаётся этим событием.

Иными словами, наши субъекты (или, образно говоря, коллективный субъект нашего человеческого жизненного мира) оказались безоружны в плане ёмкости структуры сознания и методологий извлечения достоверных данных о происходящем. Невозможно моментально возрасти в сознании, если структура зрелости, поддерживающая сознание, находится ниже той высоты сложности, которая задана объектом (в данном случае — активно «метастазирующим» гиперобъектом).

Как известно из исследований психологии взрослого, или вертикального, развития, переходы между уровнями-структурами зрелости сознания во взрослом возрасте осуществляются в течение нескольких лет (5 – 10 лет на структуру), — и то не факт, что этот переход произойдёт сам, без какой-то развивающей практики. Это тот случай, когда невозможно адаптироваться к ситуации, не пройдя перед её возникновением многолетних трансформаций.

Одна из моделей вертикальных трансформаций (логика действия), основывающихся на психологии взрослого развития.

Второй аспект состоит в том, что, даже если в сфере структуры сознания (эпистемологии) мы потенциально и готовы к получению многоуровневой и комплексной информации, в плане работы/задействования этой информации (методология) и знакомства с многомерными территориями мегасобытия (онтология) также необходимо пройти определённое, довольно серьёзное развитие.

Привычные или даже новые способы получения информации (СМИ, мнения в социальных сетях, статьи, сообщения ВОЗ и т. д.) характеризуются зачастую разрозненными, противоречивыми и конфликтными данными. Активизация информационного шума (различные мнения и «зрительские реакции» на «театр происходящего») приводит к утрате ориентировки на местности. Чего точно не хватает — это целостного видения данного мегасобытия.

Невозможно стать микробиологом или вирусологом за несколько дней или недель; а освоение способности на достаточном уровне обрабатывать мультидисциплинарную информацию и преобразовывать её в трансдисциплинарный синтез для определённой онтологической территории — это ещё более сложный и невозможный к быстрой реализации процесс (ведь, чтобы ухватить мегасобытие с достаточной мерой достоверности, необходимо ухватывать не только медицинские перспективы — индивидуальный патогенез, эпидемиологию, особенности администрирования медицинских учреждений и т. д., — но и целую плеяду социоэкономических и политических перспектив).

Иными словами, мегасобытие «пандемия коронавируса COVID-19», разворачивающееся зимой — весной 2020 года, представляет собой вторжение гиперобъекта, для постижения-ухватывания которого требуется иметь заготовки в виде вертикальных компетенций, методологических навыков и знакомства с актуальными территориями, для развития которых требуются буквально годы (как минимум, десятилетие процессов роста, развития, обучения, мироосмысления, соучастия в соответствующих знаниевых сообществах).

Ещё важно иметь в виду, что этот гиперобъект, воздействующий на наши сознания и жизненные миры, не пассивный, а активный и патогенный агент (причём патогенный не только в контексте собственно индивидуальной медицинской проблемы отдельно взятого организма, но и в контексте, например, финансово-экономического коллапса, вызываемого мероприятиями, направленными на погашение экспоненты заболеваемости). То есть, проще говоря, соображать приходится быстро, решения принимать приходится в условиях многозначности, неопределённости и конфликтов интересов самых разных общественных структур, в условиях бомбардировки стрессогенным информационным шумом, триггерящим фундаментальные инстинкты выживания и страха смерти.

Совладание с такими стрессогенными факторами требует не только высокого уровня вертикальной зрелости, но и высоких компетенций в плане работы со своими горизонтальными состояниями сознания. Способности к саморегуляции, информационной психогигиене (а не только лишь профилактической телесной гигиене), работе со своими состояниями сознания в процессе переработки жизненных событий — это неполный перечень тех горизонтальных компетенций, развитию которых также требуется буквально уделять годы (даже используя технические средства и иные механизмы изменения сознания, стабилизация и отработка навыков занимает те же 5 – 10 лет).

Обо всём этом предупреждает — и последние 20 лет предупреждал — интегральный подход, развиваемый такими исследователями-практиками, как Кен Уилбер, Майкл Зиммерман, Шон Эсбьорн-Харгенс и др. Это и есть обоснование, почему нам необходимо не сидеть на месте, в своём стабилизированном «описании мира», а активно создавать знаниевые сообщества, которые занимаются подготовкой личностей с активной жизненной позицией и высокими вертикальными и горизонтальными компетенциями.

Обложка книги Шона Эсбьорна-Харгенса и Майкла Зиммермана «Интегральная экология» (Esbjörn-Hargens S., Zimmerman M. E. Integral Ecology: Uniting Multiple Perspectives on the Natural World. — Boston & London: Integral Books, 2009. 832 p.).

Мы столкнулись с тем онтологически резонансным мегасобытием, о котором предупреждал интегральный подход, для совладания с которым необходимо наличие высоких уровней развития в плане вертикальной зрелости и горизонтальной пробуждённости, причём применительно не к неким профессиональным монодисциплинарным областям, но к индивидуальной жизни каждого из нас.

Большинство из нас пребывают в состоянии неопределённости. Кто-то выбирает верить каким-то одним или иным случайным информационным сообщениям, кто-то сохраняет скепсис, но всё равно движется впотьмах, ибо невозможно прогнозировать что-либо в условии многозначности сценариев. Образно выражаясь, если мы хотим понять, что будет происходить в обществе, если бы внезапно на планету Земля явились пришельцы (скажем, некая внеземная цивилизация) и устроили disruption, то это мегасобытие может послужить некоей условной моделью этого вторжения подобного Неведомого.

Учитывая данность, что большинство из нас не обладает необходимыми структурными и состоянческими, а также методологическими навыками ухватывания этого мегасобытия (возможно, таких индивидуумов и групп вообще нет на планете), каким же образом мы можем всё же исходя из данных нам уровней развития войти в достаточно валидный резонанс с этим мегасобытием-гиперобъектом, чтобы позволить происходящему хотя бы активизировать наши зоны ближайшего развития?

Может ли такой активный гиперобъект послужить не только деструктивной, но и конструктивной дезрупцией, вмешательством в привычную колею потоков нашего существования и стимулом к пробуждению от транса обыденности, в котором мы схвачены тривиальными мелочами, наворачивая круг за кругом в петлях-loop’ах, подобно роботам из «Westworld», которые постепенно обретают самосознание, но всё равно вновь и вновь возвращаются на круги своя?

Вполне вероятно, да. Позволю себе выразить сомнение, что это может само собой произойти, по каким-то неведомым принципам самоорганизации (воспринимаемой в третьем лице). Скорее, это может произойти при нашем упражнении своей воли, намерения, интенциональности в сторону активной трансмутации информационного белого шума в целостные и конструктивные гештальты, которые прагматически способствуют нашему более цельному, активному пребыванию-в-мире.

На мой взгляд, самое время пришло к перераспределению активности от реакций, ассоциируемых с «рептильным мозгом» (ствол мозга) и «мозгом древних млекопитающих» (лимбическая система), к откликам, активно задействующим новую кору больших полушарий и интегративные межполушарные процессы. Иными словами, важно уже сейчас, пока энергия импульса к движению ещё жива, предпринимать деятельные шаги по многомерной рефлексии. И гиперобъект может выступить для нас своего рода учителем — вызовом, при ответе на который в точке бифуркации наша система может двигаться к более высокому аттрактору (но при этом сохраняются риски и регрессирования мировой системы и систем отдельных стран).

II. Коронавирус как холон с четырьмя квадрантами

В первой части я размышлял над тем, что коронавирусная пандемия как мегасобытие представляет собой гиперобъект. Далее я хотел бы постараться почувствовать всеквадрантное пространство коронавируса. Термины, которые я использую в данных заметках, взяты из интегральной метатеории Кена Уилбера. Самое полное введение, на данный момент, в такие концепции, как «квадранты», «квадривиумы» и «интегральный методологический плюрализм» (с его «зонами») можно найти на русском языке в книге «Интегральная духовность» (М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020). Мои размышления не являются рассуждениями специалиста, а являются чем-то вроде вольного исследования-медитации по теме, производимой мною для углубления и расширения своего самосознания.

Первый вопрос, который у меня возникает при созерцании, как коронавирусная пандемия отражается в моём сознании, касается того, является ли коронавирус SARS-CoV-2 живым организмом, в терминологии интегрального подхода — живым холоном? Вирусы как феномен находятся где-то на грани между тем, что привычно считать жизнью, и тем, что привычно считать не-жизнью. Если вирусы — живые холоны, тогда SARS-CoV-2 обладает четырьмя квадрантами. Также он будет иметь четыре квадранта, если вирусы неживые, но протосознающие, проточувствительные холоны, что теоретически вполне возможно. (Если это всё же неживой и несознающий феномен, тогда на него можно посмотреть сквозь призму квадривиумов — то есть из перспективы того или иного квадранта.)

Квадранты AQAL-модели Кена Уилбера

Мне интересно попробовать посмотреть на жизненный мир самого коронавируса, чтобы лучше уловить суть этого микроскопического феномена, взятого в отдельности. Допустим, что в размытом понятии жизни/не-жизни вирусы всё же являются живыми холонами. В таком случае, как я уже упомянул, к ним применим квадратичный анализ с использованием уилберовской AQAL-модели. Выражаю благодарность д-ру Дэрилу Поулсону, директору «BioScience Laboratories», за простое ознакомительное объяснение некоторых механизмов коронавирусов, которое он дал в своём эссе (надеюсь, мы вскоре сможем его опубликовать). То, что ниже представлено, является лишь упрощённым отражением процессов, не претендующим на полноту и понимание нюансов. Более того, это не столько ликбез с попыткой отразить положение дел, сколько эскизные размышления моего сознания, производимые на ходу, в формате черновых набросков.

В верхне-правом квадранте (объективно наблюдаемая морфология, физиология, поведение) SARS-CoV-2 представляет собою РНК-содержащий коронавирус, относящийся, вероятно, к подуровню организации материи, находящемуся между молекулярным и клеточным уровнями (то есть в плане сложности материальной организации это допрокариотический феномен). Вирион SARS-CoV-2 (частица вируса вне клетки) представляет собою окружность примерно 50 – 200 нанометров в диаметре. Биологический состав («анатомия») вириона включает в себя четыре протеина, создающих характерную внешнюю структуру SARS-CoV-2: шипы (S-гликопротеин), обёртка (E-протеин), мембрана (М-протеин) и капсид (оболочка, N-протеин). В капсиде содержится вирусная рибонуклеиновая кислота (РНК).

Поведение вириона заключается в том, что по проникновении в организм из среды гликопротеиновый шип цепляется за мембрану клетки-носителя внутри организма, взаимодействуя, по-видимому, с определёнными рецепторами (ACE2-рецепторами) клетки носителя, проникая тем самым в клетку. Проникнув уже в саму клетку, вирион сбрасывает свою оболочку и происходит совмещение вирусной РНК с клеточной РНК-системой. При осуществлении вирусной транскрипции матричной РНК (мРНК) производится вирусный белок (протеин), из которого образуется ещё больше вирусов. Вирусная РНК после сборки оболочки отпочковывается и покидает клетку-хозяина. Вопрос: когда вирион проникает внутрь клетки-хозяина и воздействует на мРНК, как биологическая структурная единица умирает ли он или же продолжает существовать, захватив клетку? Становится ли вирус заражённой клеткой?

Если вирусы всё же являются формой живых холонов, тогда у них есть и верхне-левый квадрант. В применении к человеку верхне-левый квадрант включает в себя сознание, разум, психику, чувства и т. д. Но каков верхне-левый квадрант у коронавируса? По-видимому, к нему более применим уайтхедовский термин «прегензия», который иногда на русский язык переводят как «схватывание». Протосознание или проточувствительность вирусов можно охарактеризовать как устремлённость к проникновению в клетку-хозяина и репродукции. Это стремление к внедрению во внутриклеточные молекулярные РНК-процессы. Но если принять перспективу верхне-левого квадранта вируса как бы «изнутри», то мне-как-вирусу не известны такие термины, как РНК и т. д. Это всё рациональные конструкты человеческого уровня организации сознания-материи. Сам я-как-вирус живу в мире дочеловеческих молекулярно-внутриклеточных взаимодействий. Каким я вижу свой мир, не имея глаз и иных органов чувств? Что это за пространство микроскопических резонансов, схватываний, протохотений, протоустремлений, протоволи, вибраций? Это неведомая и немыслимая человеческому уму микроскопическая протофеноменология. Возможно ли её реконструировать?

Быть может, здесь более уместной была бы адаптация верхне-правой нейрофеноменологической перспективы автопоэза, развитой Франсиско Варелой и Умберто Матураной, к вирусному уровню структурной организации. Если мы примем такую перспективу, то мы не будем пытаться принимать перспективу первого лица на протосознание коронавируса, а пытаемся из перспективы первого лица рассмотреть систему вирусного самовоссоздания (протоавтопоэза) в верхне-правом квадранте (принять перспективу 1-го лица на феномен в 3-ем лице). Коллега Варелы Эван Томпсон утверждает, что понятие автопоэза не применимо к вирусам, так как:

«…молекулярные компоненты вируса (нуклеиновые кислоты) генерируются не внутри вируса, а вне его — в клетке-носителе. Сам вирус не имеет собственного автономного метаболизма, а посему не является самоподдерживающимся в автопоэтическом смысле. Вне клетки-носителя, во внешней среде, вирус может продолжать существование, но он не обменивается материей со своей средой непрерывным самопродуцирующим образом» (Thompson E. Mind in Life. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2007. P. 104).

Однако есть и возражение этому. Как описывает Либия Херреро-Урибе,

«…хотя теория автопоэза основана на клеточной жизни, вирусы могут попадать в рамки этого определения [автопоэтической системы], поскольку они обладают своей собственной организацией, а вирусная комплексность достигается вирусами внутри координатных и переупорядочиваемых мембран и цитоскелета, а также даже во взаимодействии инфицированной клетки с соседними клетками» (Herrero-Uribe L. Viruses, definitions and reality // Revista de Biología Tropical. Vol. 59. N.3. San José. Sep. 2011).

Как бы то ни было, если взять зоны интегрального методологического плюрализма, предложенного Кеном Уилбером, то перспектива зоны 5 (нейрофеноменологии и автопоэза) в верхне-правом квадранте — это, прежде всего, перспектива 1 лица на структуру-процесс в 3 лице (1-л × 3 л). Классическим примером нейрофеноменологического анализа является автопоэз лягушки (многоклеточного земноводного организма, обладающего сравнительно развитой нервной системой). Но если мы идём на «доклеточный» (вирусологический) уровень, то интегральная теория позволяет предсказать, что в непрерывной эволюционной цепи усложнения материальной структуры Космоса прежде, чем возник тот уровень, на котором происходит автопоэз, вероятно, происходили какие-то процессы, которые можно назвать протоавтопоэтическими.

Разве что автопоэз является абсолютно эмерджентным свойством (и, в таком случае, так нельзя сказать), но тогда, в любом случае, можно говорить о том, что изначальная перспектива-зона, к которой апеллирует автопоэз/нейрофеноменология, всё равно сохраняется как таковая — то есть изначальная перспектива зоны 5, или взгляд изнутри на верхне-правый квадрант, продолжает быть собой и на тех уровнях, которые предшествовали возникновению способности индивидуальных холонов к автопоэзу.

Можем ли мы принять перспективу от первого лица на добиологический (протосознающий) холон, рассматриваемый в третьем лице (1-л × 3 л), такой как коронавирус? Почему бы и нет. Но тогда что же это будет? Ответа на это у меня нет; это как раз тот случай, когда необходимо посвятить длительное время медитации по этому вопросу.

Зоны интегрального методологического плюрализма (ИМП)

Если всё же допустить, что вирусы не являются живыми холонами, то это всё равно ставит перед нами ряд серьёзных вопросов, ведь, с позиций интегральной теории, по-видимому, даже атомы и молекулы, не будучи живыми, биологическими холонами, всё же являются [прото]сознающими холонами. В интегральной перспективе вселенная рассматривается как многоярусное психофизическое четырёхгранное событие. Любой прото/сознающий, даже условно добиологический («доживой»), холон имеет четыре грани (четыре квадранта). Что значит для нас, если вирус, демонстрирующий способность к паразитической (с нашей точки зрения) саморепликации и распространению, мы будем считать неживым, но при этом протосознающим, проточувствительным холоном?

Есть и третий вариант. Вирус не является живой или протоживой формой индивидуального (прото)сознающего холона. Вирус не является (прото)сознающим холоном вообще, он не является участником эволюционной цепочки бытия, в отличие от атомов, молекул, прокариот, эукариот и т. д. В таком случае вирус можно рассматривать как нагромождение, или скопление (heap), — или даже артефакт, — какой-то физико-химической закономерностью сцепленных протеинов, чего-то вроде неодухотворённых материальных скоплений. Тогда у вируса и вправду нет квадрантов, и более верна перспектива рассмотрения вируса сквозь призму именно квадривиумов. Если это так, тогда наше приписывание вирусу четырёх квадрантов аналогично анимизму и проецированию четырёхквадрантности туда, где нет ни внутреннего, ни внешнего, ни индивидуального, ни коллективного.

Если честно, то сам я склоняюсь всё же к рассмотрению вирусов в качестве протосознающих и даже живых холонов, поскольку практически все их проявления предсказуемы с точки зрения четырёхквадрантной перспективы… за одним исключением: если всё же вирусы — четырёхквадрантные существа, то в какой форме проявляется их меж(прото)субъективная и меж(прото)объективная коммуникация между собой? Должна ли обязательно быть у живого протосознающего холона, существующего в сообществе холонов своего вида, резонансная коммуникация с «особями» своего вида? Атомы взаимодействуют друг с другом, молекулы взаимодействуют друг с другом, клетки взаимодействуют друг с другом… но вирусы — взаимодействуют ли они друг с другом? Формируют ли вирусы в организме-носителе микросообщество? Это серьёзные вопросы, ответа на которые я не знаю за неимением достаточного понимания рассматриваемой территории.

Если поразмышлять исходя из имеющихся у меня ограниченных знаний, то ядром коронавируса можно назвать ниточку РНК. Вирусное РНК явно взаимодействует с РНК клетки-хозяина. Следовательно, структурной единицей анализа самоцельности вируса-как-холона должна быть РНК? (И какая-то материальная вибрационность, стоящая за РНК-структурой?) Люди-как-холоны взаимодействуют — сорезонируют — друг с другом на уровне нервной системы (и всех предыдущих систем). А вирусов-как-холонов так, как я их представлял себе ранее, если продолжить эту мысль, в действительности не существует (то есть уровень рассмотрения должен быть уточнён). То, что мы называем вирусом (иными словами, рационально обозначиваем при помощи наших концепций термином «вирус»), в действительности может быть формой живого холона, вибрирующего на уровне сложности материи, соответствующем РНК-уровню. В таком случае вирусное РНК внедряется в РНК клетки-носителя и сообщество, которому принадлежит то явление, что мы называем вирионом, есть сообщество холонов РНК-уровня. Даже если дело обстоит совершенно не так и я всё напутал, этот вопрос может вывести нас на рассмотрение интересного момента о том, как верхне-левый квадрант и все остальные квадранты представлены на уровне РНК и ДНК, то есть уровне макромолекулярном (РНК — макромолекула). Поскольку сегодня распространение получают рефлексии о квантово-молекулярных основаниях сознания (психизма и протопсихизма вообще) со стороны специалистов по физике, биофизике и биохимии, это может быть действительно интересным направлением размышления. Важным не просто теоретически, но и прагматически.

Продолжим наше всеквадрантное рассмотрение перспективы вируса-как-холона. Если мы предполагаем, что вирус как протосознающий и (прото)живой холон обладает четырьмя квадрантами, и если мы предполагаем, что необходимые для четырёхквадрантного феномена коллективные резонансы происходят на макромолекулярном уровне сложности организации материи (соответствующем РНК-уровню), то социокультурное сообщество того протосознающего холона, который мы, рациональные люди, называем термином «SARS-CoV-2», представляет собою, при внешнем взгляде нижне-правого квадранта, систему-сеть коммуникаций единиц-холонов на этом макромолекулярном уровне, к которой потенциально можно применить сложносистемную и синергетическую перспективы (общие перспективы теории систем и социального [прото]автопоэза, зоны 8 и 7 в интегральном методологическом плюрализме), а при внутреннем взгляде (нижне-левый квадрант) это некая вирусная протокультура, то есть совокупность меж(прото)субъективных взаимосхватываний, прегензивных совибрирований. Из внешней нижне-правой перспективы такая вирусная протокультура в своей совокупности называется микробиомом и микробиотами («экологическими сообществами комменсальных, симбиотических и патогенных микроорганизмов»).

Цифровые обозначения зон ИМП

Интересна экологическая перспектива рассмотрения местоположения вируса в рамках системы нижне-правого «холобионта» (оказывается, есть такой термин, описывающий ассамблеи организма-носителя и множества других видов, живущих внутри этого организма или вокруг него, — все вместе они формируют дискретную экологическую единицу). В состав холобионта входят следующие компоненты:

  • организм-носитель (обычно многоклеточный эукариотический организм);
  • виром (совокупность вирусов внутри холобионта);
  • микробиом (бактерии, микроскопические грибы и др.);
  • иные бионты (многоклеточные грибы, которые также могут участвовать в экосистеме холобионта).

Если смотреть на то, что связанная с COVID-19 пневмония на стадии иммуносупрессии часто сопровождается активностью таких агентов, как синегнойная палочка и грибы, то здесь понятие «холобионта» кажется достаточно целостной единицей анализа в прагматическом смысле. То есть мы видим проявление сложных многоуровневых процессов (уровень макромолекулярный, уровень бактериальный, уровень клеточный, уровень физиологический и т. д.).

Если максимально упростить и обобщить, то, вероятно, любой коронавирус и, в частности, SARS-CoV-2 является протосознающим (прото)живым холоном, имеющим четыре квадранта (внутреннее и внешнее измерения индивидуального и коллективного проявлений SARS-CoV-2 как вида-феномена).

• В индивидуальном внешнем — верхне-правом — квадранте SARS-CoV-2 имеет биологическую структуру коронавируса — микроскопической (прото)живой единицы-холона, активного на внутриклеточном (макромолекулярном) уровне, занимающегося репродукцией своей вирусной РНК-структуры, заключённой в оболочку протеинов с соответствующей «микроанатомией».

• В индивидуальном внутреннем — верхне-левом — квадранте этот холон обладает определённого рода микропроточувствительностью, которую можно условно назвать прегензией, или «схватыванием», за неимением у меня лучшего термина (один из аспектов вирусной прегензии выражается в устремлении-хотении к соединению РНК вируса с РНК клетки-хозяина).

• В коллективном внешнем — нижне-правом — квадранте SARS-CoV-2 как макромолекулярная структура имеет систему горизонтальных межобъективных коммуникаций с другими макромолекулярными структурами (в рамках экосистемы холобионта), и совокупность этих межобъективных коммуникаций между индивидуальными холонами этого штамма коронавируса (что бы ни представляли собой в действительности эти индивидуальные холоны) формирует то, что можно назвать социальной структурой (социумом) данного коронавируса.

• В коллективном внутреннем — нижне-левом — квадранте то, что извне выглядит как социум коронавируса (чем бы таковой ни был), с внутренней перспективы нижне-левого квадранта можно помыслить как вереницы взаимных прегензивных схватываний, протопознаваний и объединений, то есть прото-«Мы»-пространство SARS-CoV-2, его внутреннюю культуру (являющуюся для нас, то есть с точки зрения людей, микрокультурой).

Итак, такой может быть весьма примерная (и наверняка во многих деталях ошибочная) четырёхквадрантная картина вируса-как-холона. Теперь мы могли бы сдвинуть масштаб рассмотрения и посмотреть на саму пандемию коронавирусной инфекции COVID-19 уже с точки зрения квадривиумов. Дело в том, что пандемия как таковая — это генерализованное обобщение ситуации, некий концептуальный артефакт, наложенный на реальность человеком, и этот артефакт как таковой не обладает четырьмя квадрантами. Квадрантами обладаем мы, люди, и любые другие сознающие холоны-организмы, но пандемия — не организм, это систематизирующая ситуацию концепция, к которой применим квадривиумный анализ.

Let’s block ads! (Why?)

Бронислав Виногродский: «Это прекрасное занятие — ловить ветер между ладонями»

Журнал «Эрос и Космос» представляет последнюю видеозапись из цикла интервью, которые были записаны в Москве на конференции «Ясный ум» в феврале 2016 года. С Брониславом Виногродским беседовала Александра Пашкина. Ниже можно прочесть конспективные выдержки из интервью.

В современной жизни человек отдал огромное количество своей свободной воли внешним проявлениям, внешним способам воздействия на себя. Чтобы это поменять, нужно иметь иную систему описания, а предлагаемая сегодня насильственная система (образования, законов) делает человека инвалидом умственного труда.

Осознанность — это суррогатный термин, перевод понятия «mindfulness». Но он хотя бы является заменой естественного материнского молока, когда этого молока нет. Такое молоко всегда будет хуже, какие туда витамины ни подмешивай, чем живая органика. Никакие призывы вроде «стать mindfulness» не работают, если тебе не даются точные методики и технологии: что, с чем, в какой последовательности и в какое время надо делать. В противном случае ты будешь заниматься чистой мастурбацией, представляя себе в своей виртуальной реальности, как у Пелевина описывается, что у тебя настоящая любовь.

Я сомневаюсь, есть ли у человека свобода воли и какие-то возможности выбраться. То есть это, наверное, должен быть счастливый случай. Это возможно, если ты веришь в счастливый случай, по-настоящему веришь, потому что вера — это же тоже тип технологии. «Я верю» — а как я это делаю? Это в любом случае требует какого-то обучения. И это обучение идёт вразрез с современными шизофреническими социальными установлениями, когда в дурдоме давно захватили власть больные, а врачи тоже заразились и заболели — картина искажённая абсолютно у всех.

У каждого человека есть ограниченный запас внимания, его катастрофически не хватает, и поэтому оно распределяется очень неровно внутри твоего аппаратного средства. Внимание тратится: есть у нас некий акваланг, скафандр, сшитый, но на заводе «Коммунар» в 1978 году — с дырами, перекособоченный, с ворованными тканями и так далее. То есть тебе в этой конструкции никак не удержать своего внимания, а запас этого внимания, или «вещества духа» как такового, нужно постоянно восполнять, особенно если хочешь почувствовать какие-то вещи.

Если говорить о цели, то речь о непостижимом — для этого и живу. Потом, может, что-нибудь ещё заведётся. Воткнёт кто-нибудь пику в бок, и всё, будешь жить, чтобы выживать. А какой-нибудь вирус страшный в тебя заберётся! «Нет ничего нового под солнцем. Идёт ветер к югу, идёт к северу, идёт к востоку и к западу, и возвращается ветер на круги своя. И эту работу я дал сынам человеческим, чтобы они упражняли себя в ней. Ибо всё есть vanitas vanitatum, суета сует, и ловля ветра между ладонями». Но никто не говорит, что не нужно этот ветер ловить. Это прекрасное занятие — ловить ветер между ладонями, я хочу сказать.

Let’s block ads! (Why?)