Интегральный подход

Новацен и киборги на безжизненном пустыре: критика Джеймса Лавлока

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Книгу Джеймса Лавлока «Новацен: Грядущая эпоха гиперразумности» (Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence, 2019) я приобрёл в Лондоне, в книжных магазинах которого она в тот момент была выставлена среди новинок. Данное произведение представляет собой скорее 160-страничное эссе (разделённое на несколько глав-подразделов) и раскрывает предполагаемый Лавлоком сценарий стремительно надвигающегося будущего. Будущего, в котором нам не будет места, но место будет гиперразумным «киборгам» (в понимании Лавлока киборги — это «разумные электронные машины», лишённые всего биологического1).

Примечательно, что Лавлок, легендарный создатель гипотезы Геи (встречается также написание «Гайя»), написал эту книгу в возрасте 99 лет. А на момент прочтения мною этой работы ему исполнилось 100 лет! Это настоящий долгожитель, сохраняющий трезвость ума и продолжающий активно соучаствовать в общечеловеческой рефлексии.

В плане языка книга ясная, читается легко. Есть интересные и даже неожиданные тезисы, соответствующие авторитетному статусу Лавлока как мыслителя. В этом смысле претензий нет. Серьёзные претензии, однако же, у меня возникли к содержанию и общему посылу данной работы (прошу рассматривать мой критицизм не как проявление неуважения к мэтру, а как общее возражение против некоторых аспектов позиции, пропагандируемой им и многими другими футурологами постгуманистического толка). Но обо всём по порядку.

Джеймс Лавлок, «Новацен». Выходные данные: Lovelock J. (with Appleyard B.). Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence. Allen Lane, 2019. ISBN: 978-0241399361

Джеймс Лавлок, «Новацен» (2019). Выходные данные: Lovelock J. (with Appleyard B.). Novacene: The Coming Age of Hyperintelligence. Allen Lane, 2019. ISBN: 978 – 0241399361

Джеймс Лавлок является британским учёным-изобретателем, сотрудничавшим с NASA и другими ведущими организациями, естественнонаучником, автором множества патентов.

Сам себя Лавлок определяет, скорее, как изобретателя-эмпирика, занимавшегося решением прагматических задач, а не учёного-рационалиста (ибо учёные зачастую занимаются доказательством, почему какую-то задачу нельзя решить с точки зрения существующих «законов»). К примеру, в «Новацене» Лавлок описывает, как в 1950-е «в результате нелинейного интуитивного озарения» (этим автор подчёркивает крайнюю важность того факта, что есть иная, более нелинейная формы познания-мышления, отличающаяся от «аристотелевской логики») он изобрёл электронный детектор для газовой хроматографии. Этот детектор мог обнаруживать мельчайшие количества химических соединений. В 1971 году он отправился в южноатлантический регион и при помощи этого устройства обнаружил в атмосфере загрязнение хлорфторуглеродами (ХФУ), которые использовались, помимо всего прочего, в производстве холодильников. Это открытие позволило доказать, что загрязнение ХФУ распространилось в глобальном масштабе (оказывая разрушительное влияние на озоновый слой). В конечном счёте эти органические соединения были запрещены.

В 1974 году Джеймс Лавлок в сотрудничестве с микробиологом Линн Маргулис предложил концепцию системы Геи (Gaia hypothesis). Почти сразу же эта концепция была подхвачена и искажённо истолкована (как отмечает, к примеру, Кен Уилбер) последователями нью-эйджа и спиритуалистических направлений «зелёной волны» в качестве идеи о глобальном планетарно-экосистемном сверхсознании (причём возведённом в статус некоего имманентно-сакрального божества или «богини»). В действительности гипотеза Геи представляет собой нечто вроде естественнонаучного синергетического видения планетарной биосферы как единого взаимосвязанного целого. Речь о комплексной живой адаптивной сверхорганизмической системе, где биологическая жизнь оказывает непосредственное влияние на неорганические аспекты среды, тем самым адаптируя под себя условия жизни на планете. Причём изначально Лавлок говорил, прежде всего, о слое микроорганизмов (прокариот), опоясывающем Землю и активно участвующем (и участвовавшим сотни миллионов лет) в формировании планетарной среды.

Обложка книги Джеймса Лавлока «Гея: Новый взгляд на жизнь на планете Земля» (Gaia: A New Look at Life on Earth, 1987)

Обложка книги Джеймса Лавлока «Гея: Новый взгляд на жизнь на планете Земля» (Gaia: A New Look at Life on Earth, 1987)

По сути, Лавлок проявляет себя — по крайней мере, на страницах «Новацена» — как весьма отдалённый от мистицизма системный мыслитель, фокусирующийся преимущественно на перспективе третьего лица, применённой к коллективному биосферному аспекту (3-е л.*мн. ч.). Сам Лавлок отмечает, что сложносистемное ви́дение, необходимое для того, чтобы понять, ухватить идею системы Геи, далеко отходит от формальной и линейной логики. Такое видение представляет собою результат ухватывания многомерного нелинейного целого. Здесь можно отметить, что в терминологии Уилбера подобный уровень постформального мышления называется визионерской логикой (vision-logic); психолог Сюзанна Кук-Гройтер называет эти уровни зрелости сложносистемными стадиями (general systems stages). Однако Лавлоку это, по-видимому, неизвестно, и он, как упоминалось выше, говорит скорее об интуитивном и нелинейном озарении, а не ином уровне сознания.

В «Новацене» Лавлок примеряет на себя шляпу футуролога, хотя некоторые критики его работы называют его выкладки скорее концепциями фантаста средней руки. Если вкратце, он постулирует, что изобретение парового двигателя дало начало эпохе антропоцена, когда человечество научилось экстрагировать энергию солнца из ископаемых (в первую очередь, угля) и распространило свои технологии по всей планете. Но теперь мы на пороге новой эпохи, предварительно названной им новаценом. Это, разумеется, эпоха гиперразумных машин. Эти машины, по мнению Лавлока, быстро в своём интеллекте оставят позади человека, и мы станем вскоре чем-то вроде бесперспективного ископаемого: породив новую форму разумной жизни, сами мы сойдём на нет из-за внутренне присущих нашему виду несовершенств. Тягаться с киборгами мы не сможем. Нам суждено довольствоваться скромной ролью родителей более совершенных форм бытия. Наши «гиперразумные потомки» едва ли будут о нас помнить, а нам как виду суждено исчезнуть, вымереть, подобно динозаврам.

Постер к док. фильму «Антропоцен: Эпоха людей» (2018)

Постер к док. фильму «Антропоцен: Эпоха людей» (2018)

Благодаря очевидной гиперразумности этих машин они не станут уничтожать человечество, так как для выживания в условиях необходимости сохранения температурного баланса на планете (в ситуации разворачивающегося экологического кризиса, а также старения Солнца) машины и люди вынужденно будут кооперировать в рамках общей системы Геи. Машинам будет нужна союзническая помощь людей, так как материал, из которого они будут вначале делаться, так же чувствителен к температуре среды, как и биологические формы жизни. При выходе температурного баланса на планете за определённый рубеж наступит стремительная цепная реакция и никакая форма жизни не сможет здесь существовать (+50°C — средняя температура поверхности океана, представляющая собой, согласно Лавлоку, абсолютный максимум, за которым возникнут условия невозможности существования, причём у машин здесь не будет никаких особых преимуществ перед человеком; другими важными порогами являются +15°C, сегодняшняя температура, превышение которой приведёт к чему-то вроде стерилизации океана, и +40°C — температура, которая вызовет серьёзную цепную реакцию «парникового эффекта»… однако Лавлок считает, что такой катастрофический сценарий всё же маловероятен).

Времени на возрождение жизни (особенно разумной) в случае её тотального уничтожения попросту не хватит, так как излучение солнечной энергии стало значительно более интенсивным, чем миллиарды и сотни миллионов лет назад. Это изменило и температурные условия, с которых должна стартовать новая жизнь. Так что жизни остаётся только эволюционировать дальше… (Пока же, чтобы стабилизировать благоприятную среду, нам следовало бы, по мнению Лавлока, перейти на атомную энергию как наиболее компромиссный, эффективный и экологически безопасный вариант, что поможет предотвратить повышение температуры на планете.)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Кадр из художественного фильма «Метрополис» (1927)

Лавлок делает упор на то, что мы всё же одиноки во вселенной. В NASA он разрабатывал методологию оценки вероятности жизни на планетах солнечной системы, — видимо, это сильно повлияло на его интерес к этому вопросу. По мнению Лавлока, вероятность стечения обстоятельств, чтобы где-то ещё произошло формирование жизни, невероятно низка. Более того, если бы до человечества где-то возникла разумная цивилизация, она бы давно уже обнаружила человечество и проявила себя. К тому же единственный путь эволюции, по его мнению, это переход от углеродных форм жизни к неуглеродным, например, кремниевым электронным формам, которые более разумны и совершенны. Мы бы давно уже встретили этих внеземных киборгов, достигших сингулярности в своих местах обитания.

При всём этом Лавлок называет себя сторонником антропного космологического принципа. По сути это идея о том, что коль скоро разумная, сознающая жизнь по факту всё же возникла в столь невероятных условиях во вселенной, а именно — на планете Земля (представляющей собой, несомненно, естественное продолжение вселенной), то вселенная как таковая должна быть по внутренней своей структуре предрасположена к формированию разумной жизни. В интегральной философии Уилбера говорится о градиенте, или уклоне, Космоса в сторону эволюционного Эроса, или творческой самореализации Духа путём самотрансценденции. Взгляд Лавлока не настолько целостен и всеобъемлющ, как у Уилбера, но антропный принцип указывает в некоем сходном направлении.

Джеймс Лавлок

На самом деле в книге «Новацен» Лавлок выступает как отъявленный редукционист и флатландец. Судьбоносная ошибка Лавлока состоит в том, что он приравнивает сознание к разумности (intelligence), связанной с вычислительными мощностями, не понимая, что сознание, прежде всего, это сознавание, интериорность, глубина или квалия внутреннего мира сознаньевости. В итоге в попытке помыслить дальнейший шаг эволюции, которая, согласно антропному принципу, способствует возникновению разумной (то есть сознающей) формы жизни он ошибочно считает киборгов-роботов наделёнными сознанием существами; естественным продолжением органической эволюции; следующим, более совершенным этапом.

Но никакой квалии у киборгов нет и едва ли таковая у них возникнет, сколь бы ни фантазировали мы об этом, желая вдохнуть жизнь в кибернетического голема, уподобившись то ли колдунам, то ли самому творцу мироздания. Киборги — это рукотворные артефакты (пусть и самоорганизующиеся), лишённые того, что Уилбер называет внутренними квадрантами, или интериорностью (interiority). Иными словами, они лишены субъективности и межсубъективности — в широком смысле этих понятий. В этом аспекте взгляд Уилбера более уравновешен: он говорит о перспективе расширения способностей человека технологиями, а не о скоропалительной полной замене биологических мозгов электронными транзисторами (будь то через загрузку сознания в электронные носители, как представляют себе некоторые трансгуманисты, или же просто через отмирание биологических видов, которые будут заменены кибернетическими системами).

Увы, будущее, описанное Лавлоком, достойно разве что сериала «Чёрное зеркало». В одном из эпизодов этого сериала показан мир спящих несознающих кибернетических систем, уничтоживших последние остатки человечества. Это выжженная земля, лишённая всякой глубины, всякого сознания, эффективная безжизненная машинерия.

Примечательно, что редукционистские гипертрофированные прогнозы сторонников «киборгизации» в отношении искусственного интеллекта критикуют и авторитетные специалисты в сфере технологий, такие как Кевин Келли, сооснователь известного технарского журнала «WIRED» и автор книги «Неизбежно», на русском языке опубликованной издательством «Манн, Иванов и Фербер». Статья Келли «Миф о сверхчеловеческом искусственном интеллекте» (The Myth of a Superhuman AI, 2017 [оригинал. на англ.]) посвящена тому, что он вместе с редакторами «WIRED» остроумно назвал the AI cargo cult — «карго-культ искусственного интеллекта [ИИ]».

Келли последовательно разбирает и деконструирует распространённый сегодня «символ веры» о грядущем рождении «сверхчеловеческого ИИ», не отрицая при этом колоссальной роли, которую будут играть — и уже играют — эти технологии в нашей жизни. Это кредо, как отмечает Келли, некритично исповедуют и воспроизводят такие известные деятели, как Илон Маск, Рэй Курцвейл, Сэм Харрис, Билл Гейтс и др. Включает оно такие убеждения:

  • ИИ уже становится умнее нас, и его мощь растёт экспоненциально.
  • Мы создадим ИИ общего назначения, похожий на наш собственный.
  • Мы способны создать человеческий интеллект [разум] на базе кремния.
  • Интеллект способен расти без ограничений.
  • После взрыва сверхинтеллекта [или сверхразумности] он поможет нам решить все наши проблемы.

Себя Келли объявляет еретиком, возражающим этому «ортодоксальному канону», и предлагает пять еретических утверждений, которые, на его взгляд, имеют под собой больше оснований:

  • Интеллект [intelligence — «разум», «разумность»] не одномерен, поэтому концепция «умнее людей» не имеет смысла.
  • Ни у людей, ни у ИИ нет сознания общего назначения.
  • Эмуляция человеческого мышления на других носителях будет ограничена стоимостью его создания.
  • Размерности интеллекта не бесконечны.
  • Интеллект — всего лишь один из факторов прогресса.

В этой замечательной статье он призывает быть более осторожными в заявлениях и проделать необходимую работу по комплексному осмыслению таких понятий, как «разумность» и «сознание», о которых мы знаем необычайно мало. К слову, сам Келли является одним из немногих футурологов и экспертов в сфере технологий, знакомых с уилберовским интегральным подходом (см. беседу между ним и Уилбером «Исследуя техниум: технология, эволюция и Бог»).

Кевин Келли (сооснователь журнала «WIRED»)

Кевин Келли (сооснователь журнала «WIRED»)

Ни Лавлок, ни трансгуманисты (в чьих концепциях интегральный философ Майкл Зиммерман подметил ярко выраженные религиозные мотивы) в большинстве своём не понимают проблемы сознания и духа вообще. Сознание представляется им или в третьем лице как просто компутационные способности, или, если в первом лице, в лучшем случае как некое одномерное плоское (гипер)рационализированное присутствие, возведённое в абсолют, — в шутку это можно назвать «рацио на стероидах». Между тем нам уже известно благодаря интегральным исследованиям сознания и таким дисциплинам, как эволюционная психология, психология (вертикального) развития и психология состояний сознания: то, что мы считаем сознанием — наше обыденное рассудочное разумение — есть, по выражению Уильяма Джеймса, лишь специфический подвид сознания, отделённый тонкой плёнкой от многообразного потенциала иных форм сознания. Это узкая полоска спектра, тогда как полный диапазон пространства сознания включает в себя колоссальные, неведомые объёмы глубины и интенсивности (порою прозреваемые человеком в пиковых опытах).

Ключевым свойством сознания является не способность к вычислениям и решению проблем, а сам простейший факт сознающего бытия, сознавания, бытийной «самоосвещённости». Уилбер утверждает, что Декарта неверно поняли, сведя его максиму cogito ergo sum к рассудочному мышлению и ratio. Декарт, если глядеть в корень, в действительности имел в виду нечто более непосредственное: не «мыслю, следовательно существую», но «сознаю, следовательно существую». Сознавание есть неоспоримый datum бытийности, существования, жизненности Космоса. Оно вшито в ткань вселенной настолько, что от него не отделаться простой редукцией разумности к вычислительным способностям. Наша попытка вдохнуть жизнь в кибернетические куклы должна учитывать эту бездонную тайну сознания, раскрывающую перед нами многообразие внутренних пространств.

И тут имеет смысл отдельно остановиться на одном моменте. В глаза бросается эмоционально-аффективный тон обсуждаемой нами книги Лавлока. Автор буквально пишет, мол, дорогой человек, ты живёшь на престарелой планете и сам ты престарелый вид. Тебя ожидает исчезновение. Здесь нечего переживать, что ты удостоен такой скромной чести быть прародителем более совершенной расы разумных существ. Пришла пора уступить дорогу. Поскольку эти слова написаны 99-летней рукою, трудно не подозревать автора в проецировании собственной неумолимо надвигающейся смертности на всё человечество в целом — то есть в необоснованном масштабировании её до целого человеческого вида или даже целой категории сознающих существ («углеродных форм жизни»).

Кен Уилбер, «Проект Атман» (ориг. издание)

Мысль унести с собой в могилу всё человечество разом, — по крайней мере на уровне концептуальной фантазии, — прикрыв это мнящимся автору рождением нового, более совершенного вида неуглеродных разумных существ, возможно, служит Лавлоку некоторым интеллектуально-рационализирующим утешением перед надвигающейся завесой Неведомого, чем-то вроде «атманической проекции». («Проект Атман» — это термин, введённый Уилбером в одноимённой книге для обозначения форм деятельности по избеганию осознавания смертности индивидуального «я». Таким образом личность замещает интуицию подлинно бессмертного измерения надличностного духа [санскр. атман]. Замещение производится чем-то символическим, ограниченным и временным, на что индивид проецирует некую «бессмертную сверхценность» в попытке справиться с базовой экзистенциальной тревогой.)

В действительности в космических масштабах наша цивилизация всё ещё очень юна, по крайней мере в плане своей психологической зрелости. Мы пытаемся создавать интеллектуальные технические системы и грезим о демиургических способностях вдыхать в них подлинную жизнь («разумность»), но системам этим очень далеко хотя бы до статуса Пиноккио — этого сказочного деревянного киборга-буратино, жаждущего стать настоящим человеком. У наших кремниево-электронных творений практически нет ни единого шанса обрести подлинную разумность-как-сознаньевость хотя бы потому, что пока что исследователи опираются на философию «упс, авось да получится»: авось в условиях нашего тотального невежества о природе сознания каким-то образом наличие самообучающихся алгоритмов у кибернетических систем вдруг приведёт к тому, что они начнут себя сознавать, то есть обретут «эмерджентное» свойство сознаньевости, или квалии.

(Гораздо выше, на мой взгляд, вероятность, что свойство протосознания, а возможно — и полноценного сознания, будут иметь «живые программируемые организмы». Создание таких организмов-артефактов, о котором было объявлено в январе 2020, порождает целую плеяду «неудобных» биоэтических вопросов. Механические «кремниевые» роботы — «киборги» в понимании Лавлока — вряд ли когда-нибудь будут обладать квалией, или живым внутренним сознаванием, в особенности если исследователи продолжат подходить к вопросу сознания сугубо редукионистски, как это происходит повсеместно сейчас. Однако по-настоящему живые, можно сказать — животные, гибридные роботизированные организмы имеют все шансы на бытие, протосознавание… а следовательно — и страдание от экзистенции. Вот здесь и будет важен критерий разумности: чем разумнее существо, тем меньше морального права мы имеем на его эксплуатацию и тем выше вероятность, что ему будет присуща интуиция свободы или хотя бы, выражаясь павловскими терминами, «рефлекс свободы». К тому же, хотя и планируется, что эти живые биороботы будут использоваться в медицине, в будущем также могут наблюдаться и опасные злоупотребления такого рода технологиями — как сознательные, так и непреднамеренные, — приводящие к биотехногенным катастрофам. Человечество отчаянно нуждается в подлинно интегральной биоэтике для того, чтобы приступить к сколь-нибудь адекватной проработке этих вопросов. Иначе мы рискуем сотворить себе реальность, мало чем отличающуюся от кроненбергианского хоррора.)

Таким образом, юности нашей человеческой цивилизации характерно то, что мы пытаемся решать такие сложные вопросы, как создание новых форм жизни или «разумного» искусственного интеллекта, не опираясь хотя бы на все накопленные человечеством знания о природе и структуре психики, сознания, духа (не говоря уже о проведении собственных авангардных исследований, опираясь на эту интегральную тотальность познаний). Вместо того чтобы провести экстенсивную интеграцию всех человеческих знаний, трансформировав при этом собственное разумение, собственное сознание, своё чувствующее сознавание (сделать то, к чему призывает интегральный метаподход), — создав при этом сообщества преобразованных практиков, активно вовлечённых не только в исследовательские процессы, но и в общественно-экономическую деятельность на планете, — наши учёные, инженеры и публицисты пытаются кавалеристским наскоком и «не снимая ковбойских сапог» штурмовать бастионы тайны вселенских масштабов — тайны сознания, внутреннего измерения объективного духа. Они это делают, всецело игнорируя мудрость, накопленную за последние тысячелетия2 (но ещё толком не осмысленную) человеком как видом действительно сознающих и социальных существ.

Проблема недостаточной цельности наших познаний ведь не в том, что мы не овладели всеми семиотическими означающими — не выучили всех классификаций и не прочитали все основные философские и психологические нарративы, написанные в разных культурах на разных языках и в разные времена (чего мы, впрочем, тоже не сделали). Проблема не в нарративно-дискурсивном знании, а в знании парадигматическом, воплощённом, экзистенциально преобразующем, обретаемом через стяжание и интериоризацию мудрости.

Нам и нашим исследователям-практикам ещё только предстоит осуществить неминуемо длительное странствие по раскрытию непосредственного доступа к референтам этих многообразных означающих (таких знаков, как «сознание», «психика», «разумность», «дух» и даже «бессознательное»). Только тогда, в результате многообразных трансформаций сознания (что включает в себя не только когнитивно-интеллектуальную, но и чувственно-эмоциональную и телесную формы бытия), смогут наши мудрецы грезить в своих мечтах о корректных означаемых при встрече с соответствующими полифоническими знаками-загадками.

Ситуация юности нашей цивилизации такова, что сегодня подавляющее большинство лидеров мнений (будь то в науке, культуре, обществе или искусстве) даже ещё и не начинали этого длительного странствия, а уже фантазируют и навязывают нам апокалиптические прогнозы, связанные с самой сердцевиной того, что значит быть-в-мире. Они поучают человечество прямыми экспертными рекомендациями, уподобляясь, тем самым, «слепым поводырям слепых». Их прогнозы, подобно пелевинским психическим химерам, раздаются в эхо-камерах как массовых, так и специализированных медиа (чьи послания навязчиво предъявляют себя нам со всех сторон), оглушая наш здравый смысл и мешая расслышать тончайшие звучания подлинно глубокой, а посему — редкой, мысли.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Подкаст «Йога и интегральная психология»: беседуют Евгений Пустошкин и Михаил Баранов

Серия подкастов Михаила Баранова «Йога в современном контексте» публикуется нами в сотрудничестве с журналом «Wild Yogi».

В этом выпуске подкаста «Йога в современном контексте» Михаил Баранов, преподаватель хатха-йоги и медитации, соучредитель центра «Йога 108», беседует с Евгением Пустошкиным, клиническим психологом, сооснователем журнала «Эрос и Космос», исследователем-практиком интегрального подхода Кена Уилбера.

Во время разговора обсуждаются такие вопросы, как:

  • что такое интегральная психология;
  • соотнесение интегрального подхода с различными видами и аспектами йоги;
  • осознанность и типы «духовного интеллекта»;
  • психотехники и трансформация психосоматического аппарата;
  • феномен тени и бессознательного «духовного избегания»;
  • межсубъективная коммуникация состояний сознания;
  • необходимость подбора разных методов саморазвития для разных типов личности.

Также есть возможность скачать подкаст в аудиоформате.

Фрагменты из подкаста

По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной»

«Интегральная психология» — это термин, который, если он реализуется и актуализируется в своей задумке, должен исчезнуть. По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной» психологией. Так что термин «интегральный» — это просто промежуточный этап.

Что значит интегральный? Целостный. Если самым простым языком рассказать: психология должна задействовать не только ум и рассматривать не только поведение, как мы видели в XX в., но и культурные какие-то аспекты, межличностные, социальные системы, экономические аспекты. А также в сознании: не только рациональный уровень, но и учитывать различные уровни сознания, в том числе и доличностные, и надличностные (трансперсональные).

Также спектр уровней развития есть во всех этих основных сферах. Есть четыре основных сферы: сознание; поведение или, допустим, организменная физиология; культурные и межличностные взаимодействия; и какие-то масштабные социально-системные и экономические взаимодействия. Все эти факторы необходимо учитывать; все они создают целостное событие. Любое событие можно рассмотреть с точки зрения этих разных перспектив.

Соответственно, интегральная психология, в самом широком смысле, это та психология, которая имеет это панорамное ви́дение и одномоментно осознаёт все эти разные объекты, условия, состояния, структуры, через которые проживает любой человек и человеческие сообщества.

* * *

То, что сегодня является для нас психотехикой, завтра становится частью или чертой нашего сознания

Что такое психотехника? Психотехника — это образец. Образец какого-то действия в сознании, внимании; направление этого внимания на что-то. И то, что сегодня является для нас психотехикой, позволяющей выйти в более расширенное состояние сознания или более высокие интеллектуальные способности, более высокие физические, соматические способности… сегодня это для нас какой-то образец практики, но завтра это часть или черта нашего сознания, — правильнее говорить, наверное (некоторые так говорят): психосоматического аппарата. Поэтому мы просто тренируем себя к тем способностям, которые будут частью нашей естественной жизни.

Такое объёмное, панорамное ви́дение, объёмный панорамный взгляд… и взгляд — это один из каналов восприятия, а можно ещё это мыслить как объёмное чувствование мира, то есть изнутри осмысление не только на интеллектуальном уровне, но и на сердечно-телесном уровне (это тоже эволюционирует, усложняется, утончается)… и для этого используются определённые психотехнические средства; точнее, не «определённые», а некоторые, разные, разнообразные человечеством были изобретены методы, позволяющие наше сознание, наше тело, наш организм привести в резонанс с этим камертоном, который даётся этим образцом или техникой.

В дальнейшем, когда вы осваиваете эту технику (допустим, через несколько лет этой практики), она становится частью сознания, как будто вы выращиваете у себя «новый орган созерцания». Этот орган становится структурой вашей личности, и вам это доступно уже не в пиковом опыте, когда вы себя «разогрели», а именно уже в повседневной практике. И вы уже в повседневности мыслите вот этим объёмным мировосприятием.

Михаил Баранов, Евгений Пустошкин (2019)

Михаил Баранов и Евгений Пустошкин в студии «Йога 108» (Москва). Автор фото: Татьяна Парфёнова

Формальным поводом для подготовки серии подкастов «Йога в современном контексте» является курс «Внутренние практики йоги», который планируется осенью 2020 года в Чирали, Турция (преподаватели курса — М. Баранов, И. Журавлёв, Е. Пустошкин).

Let’s block ads! (Why?)

Большое переосмысление: трансцендируя и включая прошлое

Журнал «Эрос и Космос» продолжает публикацию цикла статей архитектора, урбаниста и критика Питера Бьюкенена, которые посвящены интегральному подходу к архитектуре. Впервые эти статьи увидели свет на английском языке в одном из старейших и наиболее влиятельных архитектурных журналов в мире «The Architectural Review». Опубликовав ранее третью и четвёртую статьи, мы переходим к пятой, в которой автор приглашает нас погрузиться в исследование прошлого (и настоящего) архитектуры. Перевод выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос». Редакция благодарит предпринимателя Антона Блинова и его друзей за финансовую поддержку этого переводческого проекта.

Хотя лучшие модернистские архитекторы черпали вдохновение в архитектуре прошлого — в особенности, но не только, народной, — большая часть их оправдательной риторики касалась таких вещей, как избавление от изжившего себя исторического наследия и начало новой жизни с самых основ. В обстоятельствах той эпохи это было совершенно понятно — и не дело не только в новых материалах и технологиях, которые стали доступны, и новых функциях, которым нужно было соответствовать. Необузданный эклектизм размывал смысл исторических мотивов, которые порой громоздились друг на друга с неистовой избыточностью, столь сильно стеснявшей интерьеры, что они буквально подавляли непосредственность и свободу передвижения. После Первой мировой войны почтительное отношение к статусу и символам, которые его отражали, также заметно сходило на нет. Ещё раньше те, кто вернулся назад, пожив некоторое время в колониях, познакомились с удовольствиями более непринуждённого образа жизни, в том измерении между внешним и внутренним, которое мы находим, проводя время на веранде. И поскольку работники сельского хозяйства переехали на фабрики, солнце и свежий воздух стали жизненно важными факторами для здоровья и активного отдыха. Их массовая популярность подтверждает замечание Маршалла Маклюэна о том, что мы смотрим на жизнь через зеркало заднего вида и способны в полной мере оценить только то, что уже стало для нас прошлым. Посещая дом, построенный и меблированный незадолго до становления модернистской архитектуры, трудно не испытать сильное желание очистить интерьер от всего хлама и раскрыть стены, чтобы впустить свет, солнце, виды и сделать прямой доступ в сад.

Освобождение от громоздких и ограничительных конвенций прошлого позволило модернистской архитектуре создать значительные инновации в стремлении к функциональности, гибкости и различным формам свободы. Однако, при том что многие из этих нововведений были скачком вперёд в архитектуре, они имели свои недостатки, некоторые из которых обсуждались в предыдущих эссе. Так, это касается зданий, к которым люди не могут сформировать отношение и которые не соотносятся с другими зданиями. Многие, особенно те люди, которые сами не являются архитекторами, сейчас сосредоточены только на этих негативных аспектах, в то время как некоторые архитекторы упорно и догматично цепляются за идеалы модернистской архитектуры. Однако представляется очевидным, что любая адекватная и идущая в ногу со временем архитектура будущего должна как опираться на всю предшествующую архитектуру, так и пересматривать её, извлекая уроки из ошибок модернистской архитектуры и подхватывая её достижения, а также обращаясь к архитектуре более ранних эпох и культур разных частей мира. Это согласуется с ключевой идеей интегральной теории, которую демонстрирует холархичная организация уровней внутри каждого квадранта, что эволюционное развитие предполагает не только изменение или поступательное продвижение, но и выборочную интеграцию лучших и наиболее полезных характеристик более ранних фаз развития. Только через этот процесс «трансценденции и включения» можно добиться вертикального повышения уровня (трансформационное развитие), а не горизонтального перемещения (просто изменение).

Архитектура является широкой дисциплиной, включающей в себя множество областей, поэтому, как правило, признаётся, что архитекторам требуется много времени, чтобы достичь зрелого этапа своей карьеры. Фрэнк Ллойд Райт и Ле Корбюзье, при том что оба были прекрасными архитекторами в юности, построили «Дом над водопадом» и капеллу Роншан, когда им было уже за шестьдесят. Умение ценить прошлое и учиться у прошлого — дело всей жизни, которому привержены искренние и серьёзные архитекторы. Поэтому любой краткий обзор некоторых из этих уроков, как, например, это эссе, по необходимости является очень беглым: он скорее призван побудить тех, кто ещё не решился по-новому оценить прошлое, сделать это, и напомнить лишь о некоторых из многих важных уроков, которые можно извлечь. Цель, как всегда в этих эссе, состоит в том, чтобы помочь нам в нашем стремлении к архитектуре, которая является более полной по спектру своих интересов, чем это принято сегодня, в которой мы можем чувствовать себя как дома и жить так, чтобы получать глубокое удовлетворение от выбора и качества получаемого опыта.

Язык шаблонов

Обложка русского издания книги «Язык шаблонов»

Ключевым образцом и ресурсом в любой подобной работе по извлечению уроков из прошлого является книга Кристофера Александера и соавторов «Язык шаблонов» («A Pattern Language»), которая хотя и периодически упоминается в архитектурных беседах и студенческих работах, но ещё не оказала того воздействия, которое она должна была бы оказать — скорее, её чаще встретишь на книжных полках широкого читателя, чем архитекторов. Шаблоны представляют собой физические приспособления или пространственное расположение, большинство из которых добавляют ещё одно измерение к тому, как можно использовать окружающую среду города; в книге они расположены в определённой последовательности, которая обеспечивает их взаимосвязь друг с другом. Хотя некоторые шаблоны, особенно относящиеся к строительству, могут показаться неубедительными, книга полна мудрых идей и представляет собой сборник дизайнерских решений и связок межу ними, которые уже давно доказали свою ценность. Знания в основном основываются на тщательном наблюдении за местами, несущими в себе связь с прошлым, которые не только хорошо функционируют, но и полны жизни: они дают место для активности людей и обладают неуловимым качеством, пронизывающим физические сооружения и формы окружающей среды — качеством, которое узнаётся по возникающему чувству — что-то в них трогает наше сердце или душу. (Это переживаемое качество относится к верхне-левому квадранту AQAL-модели).

Более того, язык шаблонов с его 253 шаблонами, каждый из которых может быть обыгран множеством способов, представляет собой видение окружающей среды, чрезвычайно богатое в смысле разнообразия потенциальных переживаний — что является прямой противоположностью значительной доли модернистской архитектуры и урбанизма. Такая окружающая среда поощряет жить полной и удовлетворяющей жизнью, от детства до старости, в обстановке, которая позволяет вам чувствовать себя как дома (опять же качество верхне-левого квадранта). Именно это зачастую не замечаемое измерение шаблонного языка делает его скорее подрывным и смотрящим в будущее, нежели реакционным — как многие ошибочно полагают. Даже архитекторы, сохраняющие восприимчивость к обаянию места, неохотно занимаются народной эстетикой и примитивной конструкцией, хотя разворачивающийся системный коллапс может заставить их это делать. Тогда сложнейшей задачей для архитекторов, если это вообще возможно, было бы воссоздание в более современной манере богатства и качества опыта, которое мы находим в языке шаблонов.

Страницы 620 – 621 из книги «Язык шаблонов». Издательство Студии Артемия Лебедева. Источник: artlebedev​.ru

Притягательность народной архитектуры

Многие шаблоны и их фотографии в «Языке шаблонов» относятся к народной или «анонимной» архитектуре. Модернистские архитекторы восхищались такими зданиями и окружающей их средой задолго до того, как Бернард Рудофски посвятил им выставку и книгу «Архитектура без архитекторов». Среди прочего, они восхищались непосредственностью в использовании доступных материалов, что кажется таким естественным и безыскусным в сравнении с профессиональной премодерной архитектурой. Эта, казалось бы, самовозникающая правильность достигалась почти бессознательно, но в то же время являлась результатом многовековой мудрости и постепенных улучшений методом проб и ошибок. Не спроектированные на бумаге, народные здания являются непосредственным ответом на то, что существовало до них — другие здания, ландшафт и микроклимат. На каждом из них лежит печать интимного личного знания строителей. Структура и конструкция открыто являют себя, так что вы можете легко понять и почувствовать здания. В результате посещение таких зданий оставляет очень трогательное впечатление, которое можно почувствовать даже при просмотре фотографий: образ жизни и среда обитания здесь тесно переплетены, что создаёт ощущение домашнего уюта и гармонии как с рукотворным, так и с природным миром. Историк Жакетта Хоукс писала, что английские деревни в окружающем ландшафте представляют собой высшую форму занятия любовью между человечеством и природой — прекрасный идеал, о котором следует помнить при проектировании.

Однако глубокая притягательность народной архитектуры — эстетическая и связанная с трогательными эмоциями, которые она вызывает (качества верхне-левого квадранта) — не должна делать нас слепыми к тому факту (а это легко упустить из виду, когда многие народные здания превратились в восхитительные места для отдыха), что она часто служила укрытием жизни, проходящей в тяжёлых условиях, без возможности выбора чего-либо иного, когда горизонт познания ограничивался локальным контекстом. Это напоминание о том, что до сих пор наше применение интегральной теории в основном ограничивалось квадрантами, и мы пока игнорировали то, как уровни внутри квадрантов отражают социокультурное и личностное развитие. К этой значительной части интегральной теории мы обратимся в одном из последующих эссе, поскольку все эти детали стоит вводить и применять постепенно.

Уроки для устойчивого развития

Неотложное стремление к устойчивому развитию придало новый импульс изучению народных зданий — как локальных, так и отдалённых. Этот опыт демонстрирует, как лучше всего использовать местные материалы и обеспечивать их долговечность, тем самым сокращая энергоёмкую транспортировку на начальном этапе строительства и сохраняя энергию, которая присутствует в зданиях. Как объяснялось в одном из предыдущих эссе, оценка стоимости полного жизненного цикла изменила наши представления об эффективности. Подход, ориентированный на лёгкость и эксплуатационные показатели готовых компонентов, когда мы стремимся сделать «больше с меньшими затратами», оказался пагубно недальновидным. Вместо этого критически важно оценивать все последствия использования того или иного материала или компонента — от добычи материалов до их транспортировки и обработки, затем процесса строительства и эксплуатации здания и до последующей переработки материалов или их возвращения в землю. В этом смысле даже тяжеловесные местные материалы всегда будут более эффективными, чем лёгкие высокотехнологичные. (Некоторые утверждают, что по мере прохождения пика добычи нефти, наряду с некоторыми сортируемыми и перерабатываемыми материалами, будут использоваться только местные материалы). Однако вполне вероятно, что, независимо от того, сколько столетий локального опыта придётся в сжатой форме преподавать для использования и изготовления местных материалов, современные компьютеризированные виды анализа и формирования материалов, конструкторские решения и общие принципы строительства также смогут привнести улучшения и повысить эффективность.

Использование местных материалов также даёт эстетические преимущества, которые способствуют устойчивому развитию, поощряя нас к бережному отношению к окружающей застройке и её сохранению. Они помогают укоренять здания в земле, из которой были взяты эти материалы, таким образом, что здания кажутся её частью и не нарушают ощущения органической целостности. И в отличие от материалов с высокой степенью обработки и синтетических материалов, таких как нержавеющая сталь, пластмасса и композиты, эти материалы несут в себе чувство жизни: структура дерева и камня показывает, как они медленно росли или оседали слоями, а их выветривание и износ фиксируют течение времени и использование, помогая нам взаимодействовать с ними и устанавливать более тесные отношения.

Народная архитектура может ещё многому нас научить, например, как лучше соответствовать локальному климату и микроклимату: как обеспечить открытость солнцу, а летом — тень; как пропускать лёгкую прохладу в здание и противостоять холодным ветрам; как использовать тепловую инерцию для стабилизации изменений температуры в умеренном климате — или минимизировать тепловую инерцию в тропическом климате, чтобы здания быстрее охлаждались после захода солнца. Сегодня мы можем с пользой изучать не только локальную народную архитектуру: в схожих биомах в разных частях мира часто разрабатываются решения, которые могут быть адаптированы к аналогичным условиям в других местах. Столетия экспериментов и усовершенствований в наше время может заменить сложное компьютерное моделирование, позволяющее достичь оптимальной адаптации заимствованных решений к новой местности.

Народное строительство также поучительно с точки зрения выбора расположения, а именно использования микроклиматических условий, наличия воды и оптимальной ориентации относительно солнца и ветра, а также с позиции предотвращения ненужного уничтожения пахотных земель. Поселения часто строились на скалистых или пустынных склонах, оставляя сельскохозяйственные угодья нетронутыми, в отличие от продолжающегося сегодня уничтожения этого ценного и быстро истощающегося ресурса. Поражает также то, как чутко народная архитектура может располагаться визуально: небольшая одинокая постройка виднеется у откоса, задавая новое согласованное звучание великолепному ландшафту.

В разное время и в разных местах на протяжении XX века предпринимались попытки создать современную версию народной архитектуры — относительно скромные по вложенным средствам здания, приспособленные под локальную культуру и условия, использующие местные материалы и ремесленничество, чтобы незаметно вписаться в окружение. Такие амбиции особенно похвальны в сравнении с сегодняшним чрезмерным акцентом на индивидуальном творчестве и личном стиле или рыночном бренде, так что знакомство с публикациями о современной архитектуре равнозначно посещению выставки дутых кумиров и сомнительных скульптурных излишеств. Большая часть североевропейского жилья конца 40-х и 50-х годов прошлого столетия была построена из местного кирпича, следуя существующей конфигурации улиц и путём обновления традиционных форм и планировки, с уважением к прежним объёмно-пространственных решениям. Следуя скандинавскому примеру, приоритет отдавался местному кирпичу и дереву — такова более человечная версия модернизма как современной формы народной архитектуры. Это был, вероятно, последний период, когда архитектура ещё сохраняла выдержанность и достоинство. Но, к сожалению, архитекторам, судя по всему, надоело покорно служить государству всеобщего благосостояния, и они захотели быть более «творческими» и выразительными, начав с брутализма и других форм в духе мачизма, а затем скатившись до архитектурных икон, параметризма и других антиурбанистических явлений нашего времени. На контрасте со всем этим даже новый урбанизм и неонародное строительство — скорее усреднённый, чем местный стиль с фальшивыми сельскими/традиционными формами, маскирующими современную конструкцию из импортного кирпича и бетонной черепицы, с вездесущими настенными и подвесными фонарями —кажутся почти приятными.

Смысл и место в истории

Различия между народной и исторической архитектурой иногда могут быть размыты и трудно определимы, однако даже несколько произвольное различение полезно для понимания тех уроков, которые мы можем отсюда извлечь. Хотя это не до конца верно, всё же народную архитектуру можно рассматривать как форму, распространённую в сельской местности и небольших городских поселениях, тогда как историческая архитектура, как правило, более урбанистическая и часто основывается на каких-либо строительных справочниках или создаётся архитекторами. В то время как народная архитектура является локальной по форме, деталям и используемым материалам, а также развивается довольно медленно, историческая архитектура зачастую следует стилям, созданным в других местах, и может быть подвержена довольно резким стилистическим изменениям (по этой причине провести её датировку значительно проще). Кроме того, последняя гораздо более разнообразна по своим функциональным типам, размерам и статусу зданий — вероятно, историческую архитектуру в целом могли себе позволить только более богатые люди и более престижные учреждения. Короче говоря, историческая архитектура отражает прогрессирующую социальную дифференциацию и ускорение культурных изменений.

Одним из наиболее значительных отличий является то, что историческая архитектура, в отличие от народной, имеет репрезентативное или риторическое измерение. Её характерный язык, особенно это касается сакральных зданий и тех, что имеют светскую значимость, часто возникает из стремления представить в более долговечных материалах более ранние и более эфемерных формы строительства. Так, считается, что прототипом колонн древнеегипетской архитектуры были связки стеблей папируса, а классическая греческая архитектура наследует более ранним постройкам из дерева. Некоторые древние кирпичные здания в Средней Азии рассматриваются как имитирующие более ранние строения, плетёные из тростника. В таких зданиях декоративными элементами могут быть изображения того, что когда-то было лишь временным украшением, например, цветочных гирлянд. Кроме того, части многих исторических зданий были сформированы таким образом, чтобы представлять человеческое тело и резонировать с ним: классическая колонна со своим энтазисом является суррогатом человеческого тела, испытывающего напряжение под тяжестью веса, а вертикальное окно предполагает присутствие человеческого тела, которое оно может обрамлять. Для нас здесь важно то, что, в отличие от современных зданий, историческая архитектура передавала смысл множеством способов, а также различными путями выстраивала отношения как с нами, так и с другими зданиями. Исторический город также представляет собой континуальную сеть мест различного характера — улицы и площади, парки и сады; вместе они формируют спектр доступных для горожанина переживаний и обеспечивают подходящие места и условия для всех типов учреждений.

В историческом городе все разнообразные учреждения, каждое из которых обогащает сложное устройство городской жизни, различаются если не по своим большим размерам и значимому местоположению, то, во всяком случае, по архитектурному языку и тому посланию, которое он несёт. Даже приезжий с первого раза может прочитать и понять город, быстро оценить его культурное богатство, разнообразие и типы городских учреждений. В этом есть что-то очень приятное, и это способствует большой притягательности исторических городов. Современный же город, напротив, развалился на части и потерял свои смыслы; не связанные друг с другом немые здания мало что выражают, и нам сложно что-либо почувствовать при виде этих абстрактных форм и гладких тонких материалов. Многие городские учреждения, от судов до крупных музеев, находятся в безликих стеклянных коробках или в вычурных скульптурных творениях.

Восстановление смысла является частью возрождения культуры, одной из масштабных коллективных задач нашего времени — захватывающей, но чрезвычайно сложной, о чём свидетельствует то, как попытки постмодернистской архитектуры наладить коммуникацию привели к поверхностным играм (угадайте цитату) и сценографическому китчу. Конечно, можно привести довод о том, что теперь, когда большинство людей умеют читать, риторическое измерение архитектуры может быть заменено большими знаками и что повседневной жизнью занимаются не физические структуры архитектуры и города, а электронные сети мобильной связи, интернета и GPS. Но встречный аргумент не менее или даже более убедителен: чем больше времени мы проводим в таких нематериальных мирах, тем больше мы жаждем физического присутствия и прямых контактов с чувственно богатой и осязаемой городской и архитектурной средой.

Аналогичным образом, поскольку ньютоновское представление о механистической Вселенной уступает место видению живой и творчески эволюционирующей Вселенной, возникает огромная жажда смысла и воссоединения с другими людьми и окружающим миром, а также исцеления и воссоединения нашего фрагментированного мира. Какую архитектуру это подразумевает, и можем ли мы создать архитектуру, которая будет захватывать наше внимание настолько, чтобы вызывать сильное ощущение места без каких-то репрезентативных измерений? Вопрос о выразительной форме и символизме, а также о смысле, который они могут в себе нести (нижне-левый квадрант), слишком сложен и проблематичен, чтобы рассматривать его дальше сейчас. Вместо этого мы можем затронуть несколько моментов касательно архитектуры, с которой мы способны выстраивать отношения и которая даёт ощущение места (верхне-левый квадрант). Эта тема также будет более подробно рассмотрена в одном из последующих эссе.

Фото: Philip Halling, CC licence

Историческая архитектура добавляет ко многим видам человеческой деятельности ритуальное измерение, которое усиливает опыт и повышает или превозносит его социальное значение, напоминая нам, что созидание и поддержание сообщества требует некоторой церемониальности. Простой пример — процесс входа в типичный исторический английский дом. Вы поднимаетесь по нескольким ступеням к утопленной «зоне», чтобы достичь широкой, отделанной парадной двери, расположенной под витиеватым арочным окном и защищённой выступающей крышей, опирающейся на пару прочных колонн. Весь процесс входа получается растянутым и торжественным, приветствия и прощания возвышаются до уровня почти публичных актов, разворачивающихся в этом подобии миниатюрного храма, который сам по себе является неподвижным местом, соединяющим общественное пространство снаружи и частное внутри. Сравните это с резким и незатейливым входом во многие современные дома, а ещё хуже с длительным неприятным передвижением по переходной галерее или грязному общему коридору с целью добраться до входной двери в типичном современном многоэтажном жилом доме. Сравните также современную лестницу, плотно зажатую в подъезде, с исторической, изящно спускающейся в пространстве, которая продлевает процесс вашего «эффектного появления» и даже добавляет ему шика. Все эти вещи продлевают время и усиливают переживание, повышая вашу осознанность относительно того, где вы находитесь и что происходит.

Возможно, наиболее важным вопросом является роль фасада в исторической архитектуре. Хотя модернистские архитекторы стремились к тому, чтобы экстерьер здания был элегантно пропорциональным, они отвергали другие композиционные соображения как косметический фасадизм, утверждая, что внешний вид должен просто отражать конструкцию (каркас и заполнение или что-то ещё) и её функции. Они просто игнорировали, и многие до сих пор это делают, тот очевидный факт, что фасад не только огораживает интерьер (их основная забота), но и формирует общественное пространство снаружи, которое он должен артикулировать и оживлять — и тем самым придавать ощущение места.

Принципиальное различие между современным и историческим зданием заключается в том, как последнее «удерживает» пространство перед собой. Это связано не только с тем, что возникает переплетение внутреннего и внешнего — благодаря аркадам, входам с портиками, нишам и т. д., — но также и с тем, как симметрия создаёт стабилизирующую ось и физиогномический шаблон исторического фасада. Роль симметрии, которую строгая модернистская догма также предаёт анафеме, нетрудно понять. Подумайте о том, как центральная ось замка втягивает в отношения с ним всю территорию, или даже как маленький сельский дом с осевым движением к нему может удержаться даже в горной местности, или как фасады, обращённые к городской площади, помогают закрепить её на своём месте. Роль физиогномического шаблона более тонка. Хотя это перестало быть правдой в течение XIX века, при анализе исторических фасадов они, как правило, формируют стабильный и не поддающийся упрощению шаблон, тогда как в случае более современных зданий мы имеем дело со скучной штамповкой. Таким образом, в то время как экстерьер современного здания — это просто ломтик колбасы, по которому бегло скользит глаз, будто провожая проходящий поезд, ряд исторических зданий подобен строю живых существ, каждое из которых направляет и удерживает наше внимание. Чувство жизни, которым наделены фасады, а также другие композиционные характеристики, к которым мы вернёмся позже, являются ещё одним способом, с помощью которого эти здания создают ощущение места.

Среди величайших уроков народной и исторической архитектуры следует выделить непринуждённое достижение гармонии — как между зданиями, так и между архитектурой и ландшафтом. Ключом к этому является повторение ограниченного набора типологий. Как правило, структура деревни или города состоит только из одной, или, возможно, двух основных типологий, из которых выделяются несколько зданий, такие как церковь и замок. Представьте себе красивый итальянский городок, расположенный на холме, или у озера, или у морского берега, где здания построены из простых прямоугольных блоков, со схожими окнами, ставнями, наклонами крыш и материалами. Или вспомните венецианские дворцы на берегу канала с их открытыми центральными аркадными галереями — повторяющийся тип, который приносит гармонию, несмотря на различия в размерах и стиле — как готическом, так и ренессансном. Или подумайте о деревне из рыбацких домиков белого цвета, расположенных вокруг залива и напоминающих барашки волн, которые рассыпались на берегу, создавая гармоничное целое моря, земли и зданий. Всё это контрастирует с современными престижными пригородами или приморскими курортами, где каждый архитектор стремится к новизне и уникальности, оскверняя некогда прекрасные пейзажи и превращая их в мозолящее глаза нагромождение форм и материалов. Неудивительно, что некоторые призывают к строгим правилам архитектурного дизайна в таких местах. При этом подобные комитеты эстетического контроля часто терпят неудачи, поскольку состоящие в них архитекторы оценивают каждое предложение по его собственным «достоинствам» или «качеству проектирования», уделяя недостаточно внимания картине в целом.

Модернизм и свободный план

При всём накопившемся к текущему моменту негодовании, стоит признать, что модернистская архитектура так или иначе должна была возникнуть, не в последнюю очередь потому, что она точно отражает образ мышления эпохи модерна, который мы разбирали в прошлых эссе. В ретроспективе она может оказаться ключевым переходным этапом, избавлением от лишнего и теперь уже неуместного риторического багажа, очищением перед началом реального возрождения, подобающего той эпохе, которая должна наступить после четырёх или пяти веков модерна. Её дар будущим архитектурам заключается во внимательном отношении (или даже инициировании) к современным моделям жизни и работы, в удовлетворении потребностей значительно расширившегося спектра деятельности, которая во многом осуществляется совершенно иным образом, чем в прошлом.

Модернистская архитектура также была и остаётся гораздо менее однородной, чем некоторые её характеризуют, у неё множество совершенно разных течений с независимыми источниками, которые иногда соединяются, а затем снова разъединяются. Общей для всех них является озабоченность функцией, хотя подходы к функции, в том числе функциональной гибкости, могут заметно отличаться. На самом деле функционализм, то есть формирование зданий вокруг строгого анализа функций и того, как их обслуживать, сложился задолго до появления модернисткой архитектуры, когда в конце XVIII века началось проектирование тюрем (паноптикум Иеремии Бентама) и больниц. Если тюрьмы были спроектированы таким образом, чтобы обеспечить лёгкий надзор за заключенными, то больницы строились с учётом притока свежего воздуха и отвода заражённого и застоявшегося воздуха и т. д. Это, таким образом, является весьма директивным подходом к функционированию, который диктует, как следует поступать, и не обеспечивает достаточной гибкости.  Модернистская архитектура, и в частности варианты свободного плана, который является одним из её основных понятий (наряду со свободной секцией, хотя и в меньшей степени), может рассматриваться как реакция на такой чрезмерно нормативный подход к функционированию, связанная со стремлением обеспечить выбор и гибкость в использовании.

Ещё одной заботой и инициатором свободного плана была обеспокоенность по поводу взаимосвязи между средствами и целями, экономия средств, которая фактически способствует достижению целей. Эта благородная забота была направлена на то, чтобы оправдать отчуждённый, серый и утилитарный минимализм жилых кварталов и офисных комплексов, которые сегодня являются одними из нелюбимых районов современного города. В настоящее время, однако, маятник иногда качается в столь же проблематичную противоположную крайность, поскольку звёздные архитекторы тратят огромные суммы на здания большой формальной сложности, которые работают не лучше, если не хуже, более скромных конструкций. Утверждается, что эти здания являются продолжением идеалов модернистской архитектуры, но на самом деле предают их. По сравнению с большими проектами более ранних этапов модернисткой архитектуры, кажется, что свободный план также находится под угрозой исчезновения. Нередко в студенческих работах и даже в архитектурных конкурсах или конкурсах на соискание наград не найти ни одного действительно хорошего плана (как его раньше понимали) среди десятков проектов.

Целью свободного плана является как достижение наиболее подходящего расположения функций в пространстве, так и обеспечение определённой гибкости в том, как эти функции выполняются. Разные архитекторы применяли различные подходы к гибкости и предлагали её в различной степени. Примеры варьируются от «универсального» пространства с решеткой Миса ван дер Роэ, которое предполагает возможность максимальной перепланировки, как это широко применяется в офисном дизайне, до строго продуманных жилых планов Ганса Шаруна, где положение каждого предмета мебели точно определено. Другим подходом является разграничение «обслуживаемых» и «обслуживающих» помещений (последние включают вертикальную циркуляцию, туалеты и воздуховоды), разработанное Луисом Каном для лабораторий Richards Medical Research и Salk Institute. Этот подход был подхвачен и развит в рамках ряда проектов, таких как химические лаборатории Бирмингемского университета и Университет Лафборо, выполненных компанией Arup Associates. Ещё один подход был разработан Германом Хертцбергером, в котором он использует перекрывающиеся пространства и формы, которые провоцируют вас на поиск потенциальных применений, а не задают их.

Классический свободный план можно рассматривать как состоящий из двух стадий концепции, которые обычно разрабатываются вместе в многоступенчатом процессе проектирования: во-первых, целесообразное размещение функций в пространстве; во-вторых, минимальное архитектурное определение и разделение этих видов использования. Функции или типы деятельности располагаются таким образом, чтобы они в наибольшей степени соответствовали друг другу и путям передвижения, а также пространству снаружи с его видами, солнцем и воздухом. Это предполагает нечто большее, чем поиск соответствующих функциональных связей, поскольку взаимоотношения и расстояния между типами деятельности, а также последовательность, в которой они пересекаются, усиливают и даже определяют их характер и в определённой степени придают им смысл.

Архитектурные решения позволят дополнительно определить характер пространства, обеспечив приватность, уровень освещённости и т. д., предложить его использование, уделяя должное внимание экономии материалов и разделению функций только тогда, когда это необходимо. Последний момент важен, потому что одним из свойств свободного плана является текучее взаимодействие (то, что Рем Колхас метко назвал бы каталитическим взаимодействием) между тем, что раньше было бы изолированными функциями, и это порождает новые функции, а также гибкость в их выполнении. Искусство великих практиков свободного плана, к которым Колхас всё же не относится, заключается в нахождении точного баланса, когда осмотрительно используемые формы предполагают и минимально разделяют виды деятельности, не допуская их чрезмерного определения. В этом смысле в большинстве более поздних работ Миса (исключениями являются Вилла Тугендхат и некоторые предложения по зданию суда) делается слишком мало, а у Шаруна — слишком много.

Отличным примером свободного плана является первый этаж непостроенного яхт-клуба в Рио-де-Жанейро, спроектированного Оскаром Нимейером. Здесь заранее определённое прямоугольное пространство под мягко изогнутой крышей минимально артикулируется для размещения целого спектра активностей в идеально продуманной последовательности и соотношении друг с другом, а некоторые элементы изогнуты для придания динамизма пространству и установления отношений с людьми, которых они направляют и подталкивают. Приближаясь и входя внутрь, можно увидеть впереди море, а через щель в полу открывается вид на пришвартованные яхты. Справа — место для отдыха с более интимными зонами у галереи и под ней. Повернув налево, вы встречаете изогнутую стену, проходите между людьми в баре и теми, кто сидит за столиками с видом на залив, чтобы затем оказаться посреди ресторана — ночного клуба.

План яхт-клуба Оскара Нимейера (сверху) и план библиотеки Алвара Аалто (снизу)

Поучительным контрастом является совершенно иной модернистский план —план библиотеки Рованиеми Алвара Аалто. Он также спроектирован с впечатляющей точностью вокруг красиво срежиссированного маршрута. Однако, в соответствии со своей функцией, виды деятельности здесь определяются менее гибко, и, в силу иного климата, здание более закрыто и освещается верхним рядом окон, в отличие от яхт-клуба, который по сторонам оставлен открытым для прибрежного ветра.

Вместо того, чтобы условно разделять имеющийся объём, обвивающий экстерьер библиотеки будто создаётся движением и деятельностью внутри, а также скульптурными потоками света, исходящими от больших окон. Из тамбура вы скользите по плиточному полу, чтобы затем успокоиться, ступив вглубь библиотеки. Веерообразная форма библиотеки искажается, почуяв ваше присутствие. Действительно, задняя стена как будто раскрывается наружу в ответ на ваше движение и давление вашего взгляда, когда вы входите в зал, подобно тому, как мыльный пузырь растягивается, если на него подуть. Хотя изогнутые элементы яхт-клуба стимулируют движение пространства и людей, здание также в каком-то смысле пятится от вас. Напротив, взаимодействие, которое вызывает библиотека, гораздо более интимное. И дело не только в возможности опереться на тянущиеся столешницы, в том числе те, которые образуют столы для чтения, примостившиеся у книжных полок в утопленной читальной зоне. По мере того как формы здания ведут вас через него, тактильные элементы попадают в руки именно там, где вы к ним тянетесь, и вы словно формируете здание своим движением и взглядом.

Иллюзия интимного участия в формировании здания создаёт необыкновенное ощущение сопричастности к нему. Так что если яхт-клуб представляет собой «эмансипационный» функционализм, в котором использование свободно и лишь частично определено, то библиотека является примером «партиципаторного» функционализма, который призван создать ощущение, будто само ваше присутствие формирует пространство. Это лишь два из нескольких подходов к обслуживанию функций и установлению отношений с человеком в модернистской архитектуре, многие из которых сейчас в значительной степени забыты и нуждаются в переоценке.

Тот факт, что мы ограничили обсуждение модернисткой архитектуры главным образом планом, подразумевает, что её сильные стороны заключаются во внутренней организации. Однако внешнее пространство, которое зачастую было просто неопределённым и второстепенным, лишённым артикуляции и живости, остаётся её большой слабостью. Если добавить сюда тот урон, который был нанесён нашим городам и ландшафтам, то всё это привело к неизбежной отрицательной реакции на модернистскую архитектуру и призывам уделять больше внимания контексту и сохранению исторических зданий, и как следствие совокупности факторов — к постмодернизму. Однако та архитектура, которая выступила против редукционистской модернисткой архитектуры и тем самым способствовала возникновению постмодернизма, а также поздняя модернистская архитектура, находящаяся под влиянием постмодернизма, как правило, является более интересной и поучительной, чем архитектура собственно постмодернизма. В следующем эссе мы более детально рассмотрим некоторые из этих архитектурных примеров, а также подробно остановимся на работах нескольких великих мастеров модернистской архитектуры.

Let’s block ads! (Why?)

Большое переосмысление: цели архитектуры

Журнал «Эрос и Космос» продолжает публикацию цикла статей архитектора, урбаниста и критика Питера Бьюкенена, которые посвящены интегральному подходу к архитектуре. Впервые эти статьи увидели свет на английском языке в одном из старейших и наиболее влиятельных архитектурных журналов в мире «The Architectural Review». Начав публикацию этого цикла с третьей статьи, мы переходим к четвёртой, в которой автор подробно разбирает цели архитектуры. Перевод выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос». Редакция благодарит предпринимателя Антона Блинова и его друзей за финансовую поддержку этого переводческого проекта.

Индийский ступенчатый колодец. Фото: Dixie Lawrence, flickr​.com

Маршалл Маклюэн резюмировал наше неведение относительно того, в какой степени мы формируемся под влиянием наших средств коммуникации, сказав: «Кто бы ни обнаружил воду, это была не рыба».

Нечто подобное справедливо и в случае архитектуры. Мы находимся с ней в тесных, сущностных и всепроникающих отношениях, она составляет нашу среду обитания, и по этой причине мы не можем в полной мере оценить, насколько она поддерживает и определяет нас. Так, архитектура не является рядовой темой для разговора, подобно другим видам искусства, и это упущение частично можно объяснить тем, что она не вписывается в рамки искусства. Даже архитекторы склонны недооценивать важность архитектуры, упуская некоторые её фундаментальные цели.

Трудности, возникающие при попытке понять цели архитектуры, вытекают не только из её вездесущности, но и усугубляются редукционистскими и несбалансированными взглядами на реальность, в том числе на архитектуру, которые характерны для модерна и постмодерна. В свете таких бедственных обстоятельств любая более целостная концепция развития архитектуры должна быть подкреплена переоценкой её целей, чему и посвящено это эссе.

Разумеется, обогащающее понимание цели утратила не только архитектура. То же касается практически всех аспектов современной цивилизации. Среди наиболее ярких примеров утраты или искажения цели можно назвать переход от агрокультуры к агробизнесу. Уже сам факт использования слова «культура» говорит о многом. Оно подразумевает, что сельское хозяйство — это нечто гораздо большее, чем просто производство полезных продуктов питания; агрокультура также включает в себя весь образ жизни на земле и с землёй. Помимо бережного ухода за землёй и передачи её следующим поколениям, в широких временных рамках культура включает в себя такие аспекты, как ритуалы признательности и почитания на осенних ярмарках урожая, благодарственные молебны и так далее. Агробизнес, напротив, сводится к максимизации быстрой и краткосрочной прибыли для отсутствующих владельцев и акционеров, без заботы о том, насколько непитательной и даже вредной может быть произведённая пища, как сильно могут пострадать почва, биоразнообразие, дикая природа и сельские жители.

Точно так же здравоохранение всё больше ориентируется на использование лекарств для максимизации прибыли фармацевтических компаний, а не стремится к поддержанию нашего здоровья без чрезмерных затрат путём задействования альтернативной медицины, заботы о питании, физических нагрузках, эмоциональной поддержке и так далее. Почти всё в нашем современном мире сосредоточено в большей степени на зарабатывании денег для корпораций и их акционеров, чем на предоставлении услуг эффективным, справедливым и равноправным образом, благоприятным для физического, психического, социального и планетарного здоровья. Фокусируясь на количественном и объективном в ущерб качественному и субъективному — области смысла, морали и эмпатической связи, — мы совсем сбились с пути. Но давайте вернёмся к архитектуре, которая сбилась с пути по аналогичным причинам, и расширим наше понимание этой проблемы.

В прошлом эссе интегральная теория, в частности, AQAL-модель, была представлена с целью объяснить различные аспекты модерна и постмодерна. Первый чрезмерно акцентирует внимание на объективных и поддающихся количественной оценке знаниях (правосторонние квадранты AQAL-модели) в ущерб субъективным и качественным знаниям (левосторонние квадранты), включая личный опыт (верхне-левый) и коллективные смыслы (нижне-левый). Многие модернистские мысли даже полагали, что вещи можно понять с помощью редуцирующего анализа, игнорирующего паутину отношений, составляющих контекст. В архитектуре это привело к распространению отдельных зданий, которые не объедаются в удовлетворительную городскую структуру, и как следствие — к росту энергетически расточительных и фрагментированных городов, вредящих биосфере и социальному устройству общества. Системное мышление (системный холизм) вводит всё это в контекст и помогает нам понять проблему, но, признавая только объективные, правосторонние квадранты, не может разработать действительно эффективных решений. Таким образом, основополагающие цели модернистской архитектуры ограничиваются такими правосторонними аспектами, как крыша над головой, безопасность, функциональность и т. д. — все они важны, но недостаточны для подлинно устойчивой архитектуры, поскольку игнорируют то, что поддерживает нас психологически и культурно.

Квадранты интегрального AQAL-подхода © Пол ван Шайк, «IntegralMENTORS», 2013
Перевод © Евгений Пустошкин

Постмодерн, напротив, делает излишний акцент на субъективном, особенно на символических значениях (часть нижне-левой сферы культуры). Но он, как правило, застревает на поверхностном уровне, игнорируя более универсальные мотивы и явления глубинного субъективного измерения, включающего в себя бессознательные и архетипические содержания. Поскольку постмодернизм не опирается в должной мере ни на правосторонние, ни на левосторонние квадранты, он рассматривает все реалии как произвольные, как исключительно социальные конструкты. С точки зрения постмодернизма архитектура может иметь дело с такими обыденными вещами, как укрытие и функциональность, но гораздо больше связана с репрезентацией, передачей сообщений для считывания (семиотика) и иллюстрацией туманных теорий (критическая архитектура). Всё это тоже является частью любой целостной архитектуры, но только частью. Кроме того, релятивистское постмодернистское мировоззрение никак не способствует принятию решительных мер, которые требуются сегодня для обеспечения устойчивого развития.

Как подразумевалось в прошлом эссе, эффективным способом выйти за ограничивающие рамки модерна и постмодерна может стать применение интегрального подхода, учитывающего все четыре квадранта. Уделяя равное внимание объективному, включая коллективную сферу систем (экология, экономика, технологии и общество), и субъективному, включая индивидуальные переживания и коллективные смыслы, он особенно подходит для архитектуры. Не в последнюю очередь потому, что для выполнения любого обещания достичь устойчивого развития мы должны в полной мере использовать накопленный технический опыт правосторонних квадрантов, обеспечивая при этом психологическое удовлетворение, которое относится к левосторонним квадрантам. Без обещания такого глубокого удовлетворения, то есть жизни, наполненной подлинным смыслом, созвучной самым сокровенным личным ценностям и соразделённой с другими людьми и природой, без широких возможностей для полной реализации потенциала у нас не будет воли и решимости встретить лицом к лицу стоящие перед нами вызовы. Нам также будет не хватать того чувства внутреннего покоя, той гармонии с нашими глубочайшими убеждениями и ценностями, которые могут положить конец неудовлетворённости и беспокойству, возникающими вследствие неполноценности жизни («жизни в тихом отчаянии», если воспользоваться определением Генри Дэвида Торо) и подпитывающими наши разрушительные наклонности. Часть этой уверенности в том, что «с миром всё в порядке», может стать результатом обретённого понимания: наши жизни и среда формируются в соответствии с лучшими из имеющихся знаний, и мы сами являемся участниками этого великого приключения нашего времени.

Психологическая потребность в архитектуре

Так как же нам переосмыслить наиболее фундаментальную цель архитектуры в соответствии с требованиями нашего времени? Это новое определение должно признавать идею развития или эволюции, уравновешивая как чрезмерную сосредоточенность на правосторонних квадрантах, которая доминировала столь долго, так и мелкотравчатую постмодернистскую увлечённость левосторонними квадрантами. Следует также признать, что развитие в одном квадранте (переход на новый уровень) сопровождается соответствующим развитием в других квадрантах. Более того, необходимо помнить, что архитектура началась не только с создания укрытия (верхне-правый квадрант), но и с ритуала — организации пространства для коллективных действий, которые выковывают сообщество и придают смысл (нижне-левый квадрант). Такие ритуалы варьируются от вполне обыденных, как рассказывание историй у костра, до совершаемых лишь раз в жизни паломничеств к сакральным местам, отголоски чего можно проследить в традиции собираться за обеденным столом или процессиях в церковном нефе.

Отличительной особенностью архитектуры последних нескольких тысячелетий, после длительного периода относительного застоя, который мы называем доисторической эпохой, является то, что она становилась всё более сложной и дифференцированной. Это можно увидеть в переходе от маленьких хижин к многокомнатным особнякам, а также от простого скопления хижин к деревням, организованным так, чтобы хижины вождя и его жён занимали особые места по отношению ко всем прочим. Далее это прослеживается в переходе от городов, где храм/церковь и дворец/замок выделяются среди окружающих их домов, к крупным городам, где многочисленные учреждения занимают здания различных типов, которые одновременно вмещают и выражают определённое содержание.

План деревни народности ндебеле организован согласно социальной и гендерной иерархии

Что стоит за этим влечением к созданию всё более сложных зданий и городов? Почему мы постепенно отделили приготовление пищи от трапезы, трапезу от жизни, жизнь от сна и так далее? Исключительно рациональные и функциональные объяснения (правосторонние квадранты) могут быть только частью истории; должны быть рассмотрены также психологические и культурные причины (левосторонние квадранты), в значительной степени относящиеся к области бессознательного. Мы постепенно разделили на части и рассортировали (например, по разным помещениям) то, что в противном случае было бы непрерывностью опыта, тем самым выделяя и усиливая каждое отдельно взятое переживание (верхне-левый квадрант), — первоначально, возможно, для того, чтобы избежать отвлекающих факторов и опасностей. Мы также выстроили эти рассортированные переживания в упорядоченные взаимоотношения в пространстве для дальнейшей интенсификации и осмысления (нижне-левый квадрант) этого опыта. Так, светские места встречи (будь то гостиная или площадь) могут быть расположены в центре, тогда как сакральные объекты должны располагаться поодаль, чтобы путь к ним усиливал предвкушение и ощущение священного.

Подобная сортировка, дифференциация и интенсификация — важный механизм, посредством которого мы развиваем наши культуры, а также культурных индивидуумов. Разделяя и рассредоточивая наш опыт в пространстве, мы в свою очередь проектируем и картируем нашу психическую жизнь, чтобы затем исследовать и постепенно совершенствовать её. Таким образом, одна из самых фундаментальных целей архитектуры, недооцениваемая большинством архитекторов, заключается в том, что она является средством, с помощью которого мы создаём себя. Вероятно, помимо архитектуры только язык играет столь же важную роль в эволюции культуры, в процессе которой мы создали себя.

Архитектура является средством, с помощью которого мы создаём себя

Однако последствия этого идут гораздо дальше: проецируя нашу психику в пространство, мы не только создаём себя, но и окружающее нас пространство, с которым вступаем в отношения, так что оказываемся способны чувствовать себя как дома в мире, из которого нас несколько вытесняют наше собственное самосознание и понимание неизбежности смерти. В некоторых сакральных местах или структурах, которые выстроены как микрокосм, это принимает крайние формы. Их части являются подобиями небесных тел, которые приравнены к психическим побуждениям (как, например, в астрологии), так что при помощи ритуального и религиозного священнодействия космос интернализируется психикой, которая, в свою очередь, проецирует себя обратно в космос как наш дом. Во всём этом нас поддерживают нарративы и символы, а также ритуалы, которые являются неотъемлемой частью любой культуры, помогающей нам быть как дома в нашем текущем окружении и во вселенной в целом, а также на протяжении длительного периода времени — как мифического, так и исторического.

Это та область, где эпоха модерна явно потерпела крах. Она обещала свободу для самореализации без ограничений со стороны культуры, общества, места и истории. Однако без них мы не чувствуем себя в мире как дома, отсюда характерные для современности повсеместное отчуждение и распад сообществ на одиноких индивидуумов. Теперь мы понимаем, что самореализация нуждается в поддержке и чувстве принадлежности к этому более широкому контексту. Без этого мы сводимся к потребителям, которые пожирают планету и защищают себя от бессмысленного мира, всё больше и больше отгораживаясь при помощи товаров, развлечений и других зависимостей. Конечно, в современной архитектуре есть направления, которые стремятся сблизить нас с природой как продолжением дома, когда, к примеру, оказываются размыты границы между домом и садом или когда пейзаж воспринимается как неотъемлемая часть архитектуры. Прекрасный, как это часто бывает, результат на поверку оказывается достаточно поверхностным с психологической точки зрения, а привычный для модерна способ вырывать дом из мира даёт о себе знать в использовании грубой технологической силы и расточительных затратах энергии.

Кем мы хотим быть?

Таким образом, с точки зрения развития или эволюции, которой во многом придерживается передовая мысль XXI века, архитектура — это нечто большее, чем просто отражение и летопись того, кто мы есть. На самом деле фундаментальная цель архитектуры — служить средством для сотворения нашей культуры и нас самих. Как уже говорилось в этих эссе, настало время переосмыслить и переориентировать нашу архитектуру, сформировать гораздо более целостное представление о том, что это такое, адекватно отвечающее на сегодняшние вызовы. В этом процессе один из наиболее острых вопросов, который следует задать в это исторически поворотное время: кем мы действительно хотим быть? Или, иными словами: каково наше представление о том, что значит быть человеком в полной мере?

На каждом из крупных этапов развития, через которые прошло человечества, ответы на эти вопросы звучали по-разному. Если в Средневековье благочестие и повиновение воле Божьей считались высшими человеческими достоинствами, то эпоха модерна отдала предпочтение рациональности и всему, что можно измерить, — несостоятельное представление, которое в конечном итоге превратило нас в патологических потребителей и поставило на грань катастрофы. Тем не менее, тому же модерну мы обязаны огромным количеством знаний (пусть они и разделены между многими областями), которые важно использовать и синтезировать для поиска ответов на вопросы о том, кем мы хотим быть и что значит быть человеком в полной мере. Кроме того, модерн предоставил нам и мощные психологические методы для содействия реализации этого нового видения.

Насущная потребность в достижении прогресса на пути к устойчивому развитию делает задачу переопределения того, кем мы хотим быть, особенно неотложной. Большая часть мира — и здесь надо сказать спасибо влиянию Голливуда и рекламы, а также экономическому, политическому и военному господству США — желает какую-то версию американской мечты. Однако планете уже непросто отвечать запросам тех, кто наслаждается средним американским уровнем жизни. Согласно прогнозам, к середине столетия численность населения мира вырастет с нынешних семи миллиардов до девяти миллиардов человек. Но если население Китая, Индии, Бразилии и т. д. тоже станет средним классом и будет стремиться к американскому уровню жизни, это будет равносильно увеличению численности населения до нескольких десятков миллиардов человек1. Причём проблематичным является не только расточительство, свойственное такому потребительскому образу жизни, но и то, что он приносит так мало истинного удовлетворения, тем самым ещё больше раздувая отчаянное потребление.

Экотеолог и историк культуры Томас Берри писал, что прогресс на пути к устойчивому развитию принципиально зависит от переосмысления того, что значит быть человеком2. Под этим он подразумевает, что необходимо переосмыслить все наши отношения друг с другом и остальной природой, включая наши паттерны потребления, чтобы не только бережнее относиться к планете, но и обрести гораздо больше смысла и удовлетворения. Если вспомнить его яркое высказывание, «Вселенная — это общность субъектов, а не совокупность объектов». Последнее представляет собой суть модернистского мировоззрения, которое является исключительно правосторонним, первое же возвращает должное внимание к левосторонним квадрантам.

Поиск определения того, кем мы хотим быть или что значит быть человеком в полной мере, можно справедливо считать вопросом проектирования или дизайна. И если планета не может поддерживать всех нас, живущих в соответствии с тем или иным видением того, кем мы хотим быть, значит такое видение всё ещё слишком поверхностно. Глубокое удовлетворение жизнью, в которой мы можем полностью стать самими собой, живя в соответствии с нашими глубочайшими ценностями, что так трудно осуществить в современных городах и их окрестностях, может быть достигнуто без чрезмерного использования земных ресурсов (чего не скажешь о нынешнем представлении о хорошей жизни). Только когда у нас есть ясность в отношении того, кем мы хотим быть, мы можем думать о том, какой тип культуры — какое представление о реальности, какие нарративы и социальные ритуалы — и какая окружающая среда будут поддерживать и облегчать становление такого видения, с тем чтобы мы могли затем конструировать его соответствующим образом. Модерн дал нам огромное множество методов — таких как психотерапия, энергетическая психология, коучинг, управление процессами и т. д. — для преобразования себя и избавления от нашей обусловленности, чтобы обрести больший контроль над своей судьбой и жить в соответствии с видением, которое все эти знания обязывают нас воплощать в стремлении к устойчивому развитию.

Переопределение того, кем мы хотим быть, а также возрождение нашей культуры и переконструирование нашей окружающей среды для содействия достижению этой цели, вероятно, является самой неотложной, масштабной и захватывающей задачей нашего времени. Однако это должно быть совместным предприятием, к которому многие присоединятся и внесут свой вклад. Мы вернёмся к некоторым из этих тем в последующих эссе, здесь же уместно просто поднять эти вопросы и двигаться дальше, оставив их читателям для размышления и собственного отклика. Остальная часть этой статьи посвящена целям архитектуры, однако сначала мы ещё кратко проясним некоторые важные вопросы.

Переопределение дизайна и творчества

Итак, если фундаментальная цель архитектуры и культуры в целом, частью которой является архитектура, состоит в том, чтобы помочь нам создать себя в соответствии с эволюционирующим представлением о том, кем мы хотим быть, то как бы мы переосмыслили цель дизайна? Очевидно, что это было бы нечто гораздо большее, чем просто решение проблем, не говоря уже о брендинге или стимулировании консюмеризма. Вместо этого дизайн должен стать для человечества способом сознательного участия в постоянном творческом процессе эволюции — природной, культурной и личностной. Обратите внимание, насколько это отличается от модернистского высокомерного стремления к контролю и покорению мира в угоду человечеству, которое отделено от него. Вместо этого мы должны стремиться к культуре, которая создана осмысленно, возникла из природы и включает её в себя.

Дизайн должен стать для человечества способом сознательного участия в постоянном творческом процессе эволюции

И чем же тогда будет человеческая способность к творчеству? Творчество перестанет сводиться к самовыражению. Вместо этого оно будет включать понимание (посредством исследования, анализа, интуиции и т. д.) и последующее содействие этим различным более широким процессам творческого проявления, составляющим многие уровни эволюции. Помимо того что творчество выйдет за рамки самовыражения, оно избавится от нынешней легкомысленной одержимости формой и теорией — симптома того, насколько мы потеряны и неспособны видеть цели архитектуры, такие как расширение человеческих возможностей и воплощение нашего возникающего целостного видения самих себя.

Квадрант за квадрантом

Учитывая всё это, давайте кратко рассмотрим некоторые из других целей архитектуры, используя квадранты для обеспечения определённой степени сбалансированности и полноты. Будут упомянуты лишь некоторые из качеств, относящихся к правосторонним квадрантам, и ни одно из них не будет рассматриваться подробно. Причина заключается в том, что после примерно 400 лет эпохи модерна и 100 лет модернистской архитектуры современные архитекторы (при содействии инженеров и других специалистов) обладают значительным опытом в этой области. Гораздо больше целей будет перечислено в связи с левосторонними квадрантами, включая примеры и пути достижения этих целей. Однако и здесь перечень целей и способов их достижения далеко не исчерпывающий. Примеры намеренно ограничены таким образом, чтобы заставить читателей самостоятельно задуматься о многих других целях и способах их реализации.

Прошлый опыт привлечения студентов и архитекторов к этой работе способствовал попытке применения такого подхода на основе широкого участия. Некоторые эссе из этой серии представляют собой сокращённые и упрощённые версии лекций и упражнений, которые я давал на мастер-классах в течение последних десяти лет. Я начинаю с упражнений на движение и воображение (разработанных с использованием идей из арсенала нейролингвистического программирования, НЛП), которые дают очень яркий, висцеральный опыт того, как мы проецируем наш внутренний мир и картируем его в пространстве, а затем предлагаю некоторые техники с целью высвободить воображение; целый день обычно посвящается прояснению целей архитектуры, квадрант за квадрантом, а затем мы перечисляем и набрасываем способы их реализации. Класс разбивается на небольшие группы, каждой из которых предлагается коллективно обсудить 20 целей в каждом квадранте и разработать до 10 дизайнерских решений для реализации каждой цели — лучшие из них часто подходят для более чем одной цели. Это длительное занятие всегда вызывало исключительное возбуждение, кульминацией которого являлось создание обширной карты, объединяющей вклад каждого. В отдельных случаях некоторые даже продолжали работу всю ночь напролёт, приходя на следующее утро в класс с сонными глазами. Как правило, участники сообщали, что это занятие исключительно расширило их понимание целей и потенциала архитектуры, а также их личный дизайнерский репертуар.

Хотя AQAL-модель может быть использована таким образом, чтобы индивидуально подойти к каждому из четырёх квадрантов, обеспечивая как полноту, так и сбалансированность, следует также помнить, что она подчёркивает взаимосвязь между квадрантами. Например, одной из ключевых задач проектирования сегодня является высокоэффективное использование ресурсов, особенно невозобновляемых материалов и энергии, а также их повторное использование. Сами ресурсы и логистика их получения и транспортировки, оплаты и переработки относятся к нижне-правому квадранту систем и потоков. Однако аспекты здания, спроектированного для эффективного использования ресурсов, относятся скорее к верхне-правому квадранту.

Одна из основных причин, почему мы так расточительно используем ресурсы, заключается в том, что мы больше не чтим физический мир материи и энергии. Охлаждающая вода, бьющая из фонтана во дворе дома в жарком засушливом районе, подобно согревающему огню в очаге, является почти священным центром совместной жизни, наполненным символической силой, относящейся к нижне-левому квадранту. Насколько хуже мы это осознаём, когда просто включаем кран с водой или центральное отопление, особенно в сравнении с тем, когда вода набирается в удалённом колодце, а дрова мы берём из леса, что также обычно является социальным ритуалом, укрепляющим общественные связи и организующим наш день. Однако это отсутствие почтения является не только результатом удобства: оно также является прямым следствием модернистского отрицания какой-либо ценности, за исключением утилитарной, всей нечеловеческой сферы. Модернистское представление о том, что такие вещи, как сознание и дух, можно найти только в людях, уменьшает наше собственное сознание и дух, как резюмирует диаграмма Ричарда Тарнаса, с которой мы познакомились в прошлом эссе.

Кроме того, многие вопросы, которые могут на первый взгляд вписываться в один или два квадранта, на самом деле, если подумать глубже, имеют корреляты во всех. Так, основной целью верхне-правого квадранта является безопасность. Но наряду с прочной конструкцией и замками (верхне-правый), она также обеспечивается социальной справедливостью и стабильностью, а также бдительностью соседей (нижне-левый), и, кроме того, сохранением культурных табу и обычаев (снова нижне-левый), которые способствуют формированию психологически зрелых индивидуумов (верхне-левый). И, что особенно свойственно архитектуре, но в целом тоже верно, иногда бывает трудно отделить проблемы верхне-правого квадранта (область индивидуального поведения и формы) от проблем нижне-правого (область систем, включая социальное поведение).

Верхне-правый квадрант

Как уже упоминалось выше, цели, которые явно относятся к верхне-правому квадранту, — это обеспечение укрытия, безопасности, а также функция размещения. Модернистская архитектуре подчеркивала последнюю из них и в лучших своих образцах внимательно относилась к функционированию (а также к эргономике), что достигалось широким спектром способов — от плотной подгонки (и, как следствие, ограниченности) к оптимальному использованию до абстрактно размеченного «универсального» пространства, которое обеспечивало гибкость при минимальном ограничении использования. Функциональное назначение, как это отражено в лучших планах современных зданий (которые будут обсуждаться в следующем эссе), было признано выходящим за рамки размещения независимых функций. Подчёркивалась их взаимосвязь друг с другом и паттернами циркуляции, необходимость содействия желаемым формам взаимодействия между разными активностями и предотвращения нежелательных вторжений (отсюда внимание к функциональным схемам). Далее следует отметить такие факторы, как оптимизация размера и формы пространства, ориентация, акустика, уровень освещённости и вентиляции. Регулирование комфортных условий и микроклимата также является основной целью, которая для повышения энергоэффективности лучше всего решается пассивными средствами, такими как открываемые окна, регулируемое устройство затемнения, световые полки (light shelves) и так далее. Все эти цели и механизмы их достижения достаточно очевидны. Однако преимущественная концентрация на них, как это свойственно современной архитектуре, приводит к тому, что мы имеем сугубо утилитарную архитектуру, с которой люди не могут выстроить каких-либо глубоких отношений. Даже такие очевидные цели, как обеспечение некоторого богатства выбора, которое легче всего достигается путём создания контрастов — по размерам, уровню освещения, доступности, внешнему виду, акустике и т. д., — часто упускаются из виду.

Нижне-правый квадрант

В нижне-правом квадранте современная архитектура признаёт свою задачу по удовлетворению социальных потребностей, однако склонна делать это механически и количественно, что показательно в случае монофункциональных отдельно стоящих зданий, когда проблематичным оказывается как доступ к ним, так и использование. Так, школы различного размера для различных возрастных групп могут быть размещены в пределах максимальной пешей доступности от обслуживаемого ими жилья, при этом открытые пространства — от маленьких детских площадок до больших игровых полей — будут распределены тем же образом. Такова механистическая модернистская рациональность в своей наиболее редукционистской форме, когда цель сводится к количественному распределению с минимальными размышлениями о чём-либо ещё. Любой, кто считает, что это преувеличение, должен взглянуть на учебник по градостроительству 1950-х годов.

Из архитектурных целей, относящихся к этому квадранту, наиболее вопиющим образом современной архитектурой игнорируется создание удовлетворительной городской застройки и формирование общественного пространства. Кажется почти непостижимым, что современная архитектура не смогла распознать в качестве своей фундаментальной цели такую простую вещь: здания должны объединяться в хорошую городскую застройку, формировать и оберегать общественное пространство улиц, площадей и т. д. Ещё одна цель заключается в том, чтобы оживить эту публичную сферу путём направления движения, деятельности, а также посредством артикуляции, обеспечиваемой такими вещами, как входы и окна зданий, тянущихся вдоль общественного пространства. Гладкие стеклянные фасады, характерные для современной архитектуры, обещают прозрачность, но вместо этого разрывают отношения с улицей, не останавливают течение пространства и не создают ощущения места. Помимо формирования общественного пространства, следующей целью архитектурного/урбанистического дизайна является достижение разнообразия и иерархии в публичной сфере, чтобы обеспечить многообразие переживаний и разборчивость, а также создание сети локаций, функционально и символически соответствующих различным институциям, образующим город (обратите внимание, хотя средства относятся к правосторонним квадрантам, многие выгоды принадлежат левосторонним).

К другим системам нижне-правого квадранта, которые формируют архитектуру, относятся экономика и экология. Распространённым назначением архитектуры является зарабатывание денег — бесцеремонно в случае спекулятивных проектов или менее явно в случае обращения со зданиями/жильём как с инвестициями. Цели, имеющие отношение к экологии, будут заключаться в восстановлении, где это необходимо, местных экологических и гидрологических систем, уважении к ним, а также в освоении возобновляемых источников энергии, регулировании микроклимата, создании экологических коридоров и так далее. Как и в случае верхне-правого квадранта, со всеми этими вещами архитекторы справляются всё лучше и лучше, поэтому дальнейшего обсуждения здесь не требуется.

Нижне-левый квадрант

Нижне-левый квадрант является той областью, где модерн и модернистская архитектура были особенно слабыми из-за обесценивания культуры и её коллективных смыслов, часто передаваемых в мифах и символах, которые могут быть неясными и двусмысленными, что вызывает у модерна недоверие. Модернистская архитектура сознательно отвергла выразительные приёмы и иконографию предыдущих периодов как что-то малозначительное — полностью соответствуя в этом более широкой парадигме эпохи модерна. В гуманитарных науках нижне-правый квадрант — это область социологии, относительно объективное исследование общества, хотя лучшие социологи опираются также на такие сферы верхне-правого квадранта, как психология. Нижне-левый квадрант — это антропология, которая, помимо записи обычаев и тому подобного, занимается внутренними мирами мифических исторических нарративов, их влиянием на субъективные верования, отношения с сообществом, местом и всем остальным миром. Роль культуры заключается в том, чтобы определить наше место в значительно более широкой области пространства и времени, и именно недооценка культуры со стороны модерна позволяет нам быть настолько разрушительными по отношению к планете и нашему культурному наследию.

Таким образом, основная цель архитектуры, которую необходимо восстановить, заключается в том, чтобы служить метафорическим мостом между временами и пространствами. Архитектура должна укоренять нас в прошлом, уверенно глядя в будущее, опираться на традицию и одновременно трансформировать своё наследие, меняться навстречу потребностям совершенно иного будущего, укрепляя при этом визуальные связи с мировым наследием, выстраивая с ним отношения. Это не означает возрождения архитектурных мотивов и иконографии прошлого. Но это может означать, что нам необходимо развивать новые выразительные формы, которые будут резонировать с большими нарративами, возникающими из наших многочисленных наук, помогая нам найти своё место в постоянно меняющемся мире и в широких сетях экологических и общественных отношений.

Архитектура служит метафорическим мостом между временами и пространствами

Близка к этому и цель наделения зданий и городской застройки характерными для местных культур отличительными особенностями, на фоне которых мы можем формировать свою личную идентичность. Другая, менее возвышенная цель архитектуры заключается в том, чтобы помочь придать статус учреждению, которое размещается в здании. Примерами того, как это легко сделать, не прибегая к очевидной иконографии, могут служить такие факторы, как размер, в частности высота здания и высота потолка внутри него; увеличенные внешние проёмы (двери и окна) и заметные рамы вокруг них; возвышение первого этажа, чтобы к нему подходили широкие внешние лестницы; а также расположение здания на вершине холма или в точке пересечения каких-либо линий. Такие приёмы не являются строго функциональными, они достаточно абстрактны, так что их могут включать в свою практику и современные архитекторы. Однако для возрождения динамичной культуры нам необходимо пойти дальше и принять ту или иную форму нарратива и символизма.

Если верхне-левый квадрант — это область личного опыта и индивидуальной психологии, то нижне-левый — сфера, где в значительной степени эта субъективность формируется, как в культуре, так и во взаимодействии с обществом, которые сливаются в таких вещах, как религиозные культы и более светские фестивали, уходящие корнями в местную культуру. Именно в рамках этих взаимодействий формируются характер и самопознание. Поэтому ещё одной ключевой целью архитектуры является создание условий для медленного формирования новых и сохранения существующих сообществ. Здесь формирование общественной сферы и регулирование переходов от публичного к частному имеет важное значение для поощрения и определения оптимальных форм социального взаимодействия. Например, сети как мощёных, так и зелёных открытых пространств могут быть разработаны таким образом, чтобы соответствовать широкому спектру применений и переплетаться друг с другом, обеспечивая возможности для неформальных встреч и спонтанного взаимодействия, а также места для более формализованных типов общественного участия. В прошлом мы больше зависели друг от друга и ежедневно встречались в таких местах, как уличный рынок или деревенский колодец, так что общность была неизбежна. Сегодня у нас есть только супермаркет и Starbucks, однако желание и признание преимуществ общественного взаимодействия растёт, требуя творческого вмешательства, которое может помочь стимулировать его становление.

Верхне-левый квадрант

Создавая отчуждённый мир тонких, гладких абстрактных форм, современная архитектура препятствует установлению с ней связи. Она бедна с точки зрения качества опыта, который предлагает. Это основные недостатки в рамках верхне-левого квадранта: области личного опыта, индивидуальной психологии, интенциональности и непосредственного эстетического переживания (за вычетом культурной обусловленности). Однако при всех слабостях модерна в этом квадранте ему всегда уделялось некоторое внимание, хотя бы на уровне стремления угодить глазу в элегантных пропорциях, гармоничных цветах и модных нынче плавных изогнутых формах (часто неуклюже выполненных) и джазовых синкопированных ритмах. Попытки «гуманизировать» здания в середине XX века с помощью «тёплых», «натуральных» материалов, таких как кирпич и дерево, также свидетельствуют о внимании к верхне-левому квадранту. Открытие архитекторами феноменологии, начиная с трудов Гастона Башляра и Мартина Хайдеггера и заканчивая современными работами Юхани Палласмаа, свидетельствует о растущем осознании важности этого квадранта и связанных с ним неудач модерна.

Среди очевидных целей архитектуры в верхне-левом квадранте, таким образом, можно назвать обеспечение эстетического удовольствия и создание красоты, утверждение порядка, согласованности и разборчивости — всё это помогает нам соотноситься с окружающей городской средой. К не менее важным, хотя, быть может, не столь очевидным, целям относится создание ощущения спокойствия, неподвижности (или остановки, передышки) и даже тишины (не только акустической), а также ощущения (в отличие от физической действительности) защищённости и безопасности. Башляр напоминает нам, что цель архитектуры — погрузить нас в состояние мечтательной задумчивости или, по крайней мере, создать обстановку, способствующую этому, а архитектор Герман Хертцбергер видит цель архитектуры в том, чтобы спровоцировать исследование и творческое взаимодействие с нами, в котором мы открываем для себя новые способы использования и восприятия зданий, равно как и нас самих.

Ранее в этом эссе я рассуждал о том, как архитектура помогает нам создавать себя, рассортировывая наши переживания и выстраивая их в продуманные отношения друг с другом (таким образом усиливая их и придавая им смысл), а также даёт нам возможность почувствовать себя в мире как дома. Всё это явно основные цели этого квадранта. Очевидно, с ними связаны и такие цели, как обеспечение более богатого диапазона переживаний, что легче всего достигается путём создания различных форм контраста, и усиление этих переживаний, например, за счёт того, какая форма придаётся пространству, как оно освещается и как организовано перемещение внутри него, а также за счёт выбора материалов, цветов и даже акустических характеристик. Далее цель заключается в создании или усилении ощущения места и архитектурного языка, вызывающего у нас эмпатическое отношение. Эти темы мы более подробно обсудим в будущих эссе, поэтому пока ограничимся лишь несколькими примерами того, как реализовать всё это должным образом.

Достижению ощущения места в публичной сфере способствуют: придание выразительной формы пространству, как в случае общей застройки, так и отдельных зданий (отсюда важность карниза), отсутствие ненужных «протечек» (например, в углах общественных площадей); использование строительных материалов, обладающих ощутимым весом и текстурой, что помогает закрепить здание на месте и замедлить течение пространства вокруг него; создание небольших пространств, в которых экстерьер и интерьер переплетаются, таких как галереи и ниши, образцы которых можно обнаружить в классических зданиях.

Здания могут вступать с нами в отношения множеством способов. Один из таких способов, который хорошо нам знаком по историческим зданиям, связан с формами, предполагающими присутствие стоящего человеческого тела, например, вертикальными окнами или колоннами с видимым энтазисом (последние, будучи суррогатами нашего тела, вызывают у нас эмпатию). Антропоморфные мотивы в плане здания и других формах могут служить аналогичным целям. Сегодня в огромных зданиях структура может играть важную промежуточную роль между внушительными масштабами пространства и человеческим телом, утверждая чёткий порядок, который помогает ориентации и сопровождает вас своим осмысленным присутствием внутри пространства.

То, в какой степени современная архитектура до сих пор игнорировала этот квадрант, резюмировал в кратком эссе глубинный психолог Джеймс Хиллман. Он объясняет, что в архетипическом смысле зона над нашими головами — это область духовных устремлений, поэтому в традиционных зданиях её знаменуют купола, своды и потолочные росписи. Размещение труб и воздуховодов прямо над нашими головами и экранирование их самыми безвкусными подвесными потолками является, таким образом, высшим оскорблением для нашей фундаментальной человечности, самым вопиющим признаком, указывающим, насколько далеко современная цивилизация отошла от того, что должно быть её благородной целью.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)