духовное избегание

Джон Уэлвуд: «Мы будды, становящиеся людьми, равно как и люди, становящиеся буддами»

Оригинал материала на английском языке был опубликован на сайте Sounds True. Перевод: Анна Кожара под ред. Сергея Гуленкина специально для журнала «Эрос и Космос».

Тэми Саймон: Этот эпизод подкаста «Инсайты на краю» («Insights at the Edge») — специальный выпуск, посвящённый жизни и учению прекрасного и сердечного человека, настоящего первопроходца в деле объединения западной психологии с восточной мудростью — Джона Уэлвуда. Джон Уэлвуд ушёл из жизни в январе 2019 года в возрасте 75 лет. Он был клиническим психологом, психотерапевтом, преподавателем и автором таких новаторских книг, как «Навстречу психологии пробуждения» («Toward a Psychology of Awakening»), «Совершенная любовь, несовершенные отношения» («Perfect Love, Imperfect Relationships»). Должна сказать, что его книги и его идеи сильно повлияли на меня, и я чувствую истинно глубокую признательность за ту сердечность, которую Джон Уэлвуд вложил в своё учение и труды. Это выступление и разговор были записаны в рамках онлайн-саммита «Психотерапия и духовность» от Sounds True, и для меня честь поделиться этим материалом с вами в подкасте «Инсайты на краю». Запись была сделана осенью 2017 года, когда, как я понимаю, Джон уже был слаб, поскольку сражался с болезнью. Но я также чувствовала силу его намерения учить и передавать свою любовь и своё видение того, как психологическая и духовная работа соотносятся и усиливают потенциал роста в каждом. Джон, благодарю тебя за то, что ты отважно прокладывал путь для столь многих из нас.

Джон Уэлвуд (1943 – 2019)

Тэми Саймон: Джон, добро пожаловать на саммит «Психотерапия и духовность». Спасибо, что присоединился к нам. Огромное спасибо!

Джон Уэлвуд: Что ж, спасибо, Тэми. Рад быть здесь.

Т.С.: Хорошо. «Психотерапия в духовном контексте». Поехали.

Д.У.: Окей. Я собираюсь начать с того, что расскажу о духовном избегании — это та идея, развитием которой я занимался. Духовное избегание можно назвать синонимом преждевременной трансценденции. Это попытка возвыситься над грубой и беспорядочной стороной нашей человеческой природы, прежде чем мы лицом к лицу встретились и пришли в согласие с ней.

Хотя знание о духовном избегании наконец-то проникает в мейнстрим альтернативного сообщества, в настоящее время тенденция в духовной практике такова, что всё больше и больше людей выбирают этот путь — отодвинуть в сторону и пренебречь своей человечностью, или принижать человечность другого, его человеческие чувства, человеческие проблемы. Мой подход заключается в попытке совместить духовную традицию — особенно буддизм — с нашей человечностью, чтобы они надёжно обосновались в нашей культуре. Попытка миновать наши психологические и эмоциональные проблемы, используя обходной путь, создаёт расщепление между тем, что можно назвать нашей пробуждённой частью и нашей человеческой частью, между буддой и человеком.

Это приводит к такой однобокой концептуальной духовности, где один полюс жизни превозносится над противоположным. Абсолютная истина предпочитается относительной истине. Безличное предпочитается личному. Пустота имеет приоритет перед формой. Трансценденция ценится выше, чем воплощённость в теле. Непривязанность становится более важной, чем чувство.

Так, например, можно пытаться практиковать непривязанность, отвергая потребность в любви, но это только подавляет эту потребность, уводит её в тень, так что она начинает проявляться бессознательно, исподтишка и вредоносно. Существует много последствий духовного избегания, которое разделяет абсолютное и относительное, стравливая их, превознося одно за счёт другого, а именно принижая человеческую жизнь. Я считаю, что мы будды, становящиеся людьми, равно как и люди, пробуждающиеся как будды. Это две стороны человеческого сознания и человеческого существования.

Существует много последствий духовного избегания, которое разделяет абсолютное и относительное, стравливая их

Я бы хотел представить что-то, что раньше я не представлял публике. Это то, что я называю психодуховной архитектурой сансары. Работу, которой я сейчас занимаюсь, я называю воплощённой в теле психодуховной работой. Я проведу её практическую демонстрацию позже, а сначала хочу рассказать об архитектуре сансары.

Сансара в данном случае — это просто определение невротического страдания, ненужного страдания, страдания, которое мы создаём себе сами. И вот как мы это делаем. Это структура, которая распространяется на наши психологические проблемы, так же как и на духовную отчуждённость.

Первая часть, которую я хочу представить, — это основа. Всего я хочу расположить три раздела: основа, затем рана, и затем ложное Я, которое формируется вследствие раны. Основа, основа бытия — это наша естественная открытость, естественная открытость нашего сознавания. Можно сказать, это открытая безосновная основа (groundless ground) бытия. Это не твёрдая основа. Это открытая основа. «Открытая» означает здесь «пустотная», «просторная». Она наполнена сознаванием. Это то, с чем мы приходим в мир. Это наша природа. И наша цель как духовных практиков — осознать естественную открытость нашего сознавания, открытую безосновную основу бытия.

Вы также можете назвать это базовой добродетелью, как делал Чогьям Трунгпа. Она ощущается. Это не просто метафизическая идея, это что-то ощутимое. И это ощущается как чувствительность. Это ощущается как оголённость. Это ощущается как нежность. Это ощущается как уязвимость. В известной мере этому сопутствует предрасположенность к тревоге. Когда мы говорим о чувствительности или искреннем стремлении быть уязвимым, мы оказываемся в зоне опыта, вызывающего тревогу.

Следующий слой, а в этой архитектурной модели мы говорим о слоях, следующий слой над основой — это уровень базовой экзистенциальной тревоги. Это то, на чём довольно много фокусируются экзистенциалисты. Мы по сути не знаем, кто или что мы есть, а основа, с которой мы сталкиваемся, лишена основания. Это ничто, не-вещь. Это не что-то осязаемое, с чем можно что-то сделать. В этом смысле нас ничто не поддерживает. Так что следующий уровень — базовая экзистенциальная тревога. Это приходит как результат бытия тем, кто имеет доступ к естественной открытости сознавания. Насколько нам известно, только человеческие существа имеют к этому доступ, так что это — наш величайший дар и драгоценность. Но также это и источник всей нашей боли.

Следующий уровень, с которым мы сталкиваемся, я называю базовым «нет». Мы не можем удержаться в такой открытости и чувствительности. Мы не можем справиться со столь ошеломляющими страхом и тревогой. И вместо этого мы сжимаемся и отсоединяемся от открытости. Мы сжимаемся и теряем связь с нашей истинной природой открытости. Здесь происходит что-то вроде базовой диссоциации, диссоциации от основы. И так же мы начинаем диссоциироваться от своего тела. Диссоциация означает разъединённость, потерю связи с нашей истинной природой открытости. Это происходит из базового «нет». Это «нет» по отношению к боли или угрозе. Это «нет» чувству такой открытости, чувствительности и уязвимости. Мы не можем переработать этот страх и тревогу в детском возрасте, так что в нашей истории возникает сжатие. Так происходит потеря связи с нашей открытостью.

Следующий шаг, который следует отсюда, — это базовая экзистенциальная рана. На стадии базового «нет» мы сжимаемся, мы отсоединяемся, мы диссоциируемся от тела, и это приводит к чувству потери бытия, потери основы, потери связи с источником. Разъединённость с основой нашей природы. Это базовая экзистенциальная рана. Пока что всё, о чём я говорил, — это предмет большого интереса экзистенциалистов, так что речь не идёт именно о восточных концепциях, хотя всё это относится и к буддийской духовности, которая смотрит на природу главным образом как на пустотную открытость.

И следующий слой выше — это рана отношений. Базовая рана отношений. Что интересно: открытость — это основа пробуждённости, но также и основа ранения. Эти две вещи переплетены. Базовая рана отношений возникает как следствие опыта. Теперь мы берём историческую перспективу и говорим о раннем развитии. Исторически дети встречаются с недостатком поддерживающего окружения.

«Поддерживающее окружение» — это название концепции, развитой британским педиатром и детским психоаналитиком Дональдом Винникоттом. Он говорил о поддерживающем окружении как необходимой структуре для здоровья ребёнка. «Окружение» здесь означает не только физическую заботу, хотя включает и её тоже, но в большей степени… Таково моё ощущение от этого… Есть два элемента поддерживающего окружения, которое родители предоставляют ребенку. Один — это контакт, второй — пространство. Другими словами, опыт проживания родительской любви неполон, если нет хорошего сочетания контакта и пространства (Согласно концепции Винникотта о «достаточно хорошем родительстве», родителю требуется проявлять способность уместным образом отзываться на потребности ребёнка и удовлетворять их. В таких обстоятельствах у ребёнка развивается чувство доверия не только родителю, но и миру как таковому. Подробнее см. материал: «Психотерапия привязанности у взрослых: интервью с Дэвидом Эллиоттом». — Прим. ред.).

Если родительская любовь проявляется через тесный контакт, это приводит к тому, что ребёнок задушен и скован ею, или к тому, что родитель контролирует, удерживает его посредством любви. Если родитель предоставляет только пространство, ребёнок не чувствует себя любимым. Он чувствует себя брошенным или просто предоставленным самому себе. И только сочетание контакта и пространства создаёт хорошее поддерживающее окружение. И очень немногие родители на самом деле могут его предоставить. Получается, что ребёнок не чувствует, что его видят. Он так же чувствует, что в целом есть какая-то проблема, что что-то не так с ним. Это то, что происходит с детьми, и на это указывают разные теоретики объектных отношений. Но когда ребёнок испытывает недостаток хорошего поддерживающего окружения и не чувствует, что его любят, видят и принимают во всей его целостности — принимают в контакте, любящем, эмоциональном контакте, щедро предоставляющем пространство, ребёнок не может понять, что что-то не так с его поддерживающим окружением.

В действительности практически всегда ребёнок берёт вину на себя. Ребёнок на самом деле не может понять, почему родитель не даёт ему безусловной любви, которая представляет собой открытость, полную открытость бытию ребёнка и такое отношение, чтобы ребёнок чувствовал встречу на уровне бытия. Есть экспериментальные доказательства, что в присутствии безусловной любви ты чувствуешь эту встречу, ты чувствуешь, что тебя видят. Ты находишься в контакте, но тебе также предоставлено пространство. В той мере, в которой у нас нет одного или двух из этих компонентов — у некоторых людей в детском опыте нет ни того, ни другого — но обычно всё-таки нет либо одного, либо второго, контакта или пространства, — мы называем это базовой раной отношений, или ещё это называют сердечной раной. Раненая, травмированная часть здесь в том, что ребёнок считает это своей виной. Это единственный способ, которым ребёнок может это понять. Для ребёнка слишком невыносимо обвинять родителей. Я, кстати, тоже не обвиняю. Я не думаю, что это предмет для обвинения, потому что не существует обучения, как быть хорошим родителем. Нас просто бросают на передовую, и мы разбираемся по ходу, просто уже будучи родителями.

Это не их вина. Я не пытаюсь никого обвинить, но ребёнок действительно не способен увидеть, что проблема в его родителях. С нашей точки зрения, проблема в том, что родители сами этого не получили. У них у самих не было хорошего поддерживающего окружения. Не существует обучения безусловной любви, которое бы очень пригодилось большинству людей. Она либо есть, либо её нет, и зачастую она отсутствует.

Ребёнок осмысливает это, обвиняя себя, веря в то, что с ним что-то не так. «Меня не видят, не принимают, я не любим такой, какой я есть, потому что со мной что-то не так». Это большая рана отношений, от которой тем или иным образом страдает большинство из нас.

Следующий уровень — то, что я называю дефицитарной идентичностью. Она представлена в виде убеждения «Со мной что-то не так. Я не ценен. Меня не любят и меня невозможно любить. Я отрезан от жизни. Я ущербный, не целостный». Суть этой раны — в нехватке. Рана отношений проистекает из экзистенциальной раны, которая представляет собой потерю бытия. Они в своём роде переплетены. И очень интересно, что из открытости как результат происходят сначала экзистенциальная рана, а затем рана отношений. Работать с раной отношений можно через исцеление в психологической работе, а экзистенциальная рана на самом деле разрешается или исцеляется через духовную работу. Они переплетаются, и частично поэтому важно сочетать оба этих исцеляющих процесса в нашей жизни, особенно, как мне кажется, на Западе.

Итак, это рана. Рана включает базовую экзистенциальную тревогу, базовое «нет», базовую экзистенциальную рану, базовую рану отношений и отчуждённую идентичность. Вот я и представил вам всю архитектуру. Переходя к результатам всего этого, если мы вскарабкаемся по лестнице всей этой психодуховной конструкции, то на вершине обнаружим ложное Я. Ложное Я — это попытка компенсировать рану и дефицитарную идентичность.

Итак, с точки зрения дефицитарной идентичности я ущербный, меня недостаточно, я отсоединён от жизни, я не любим и не достоин любви, я не ценен, со мной что-то не так. Это приводит нас к общему ощущению недостаточности. Что-то не так в самой основе жизни, и нам нужно это как-то исправить. И следующий уровень вверх называется самокомпенсирующим, назовём его компенсаторной идентичностью. Нам нужно доказать, что мы хорошие. Нам нужно доказать, что мы достойны любви. Нам нужно доказать, что мы ценны. Нам нужно доказать, что мы успешны. Нам нужно доказать, что мы можем справиться. Нам нужно наполнить себя любовью, похвалой, достижениями как доказательствами своей ценности.

И именно это сажает нас на американские горки надежды и страха.  Подъём наверх — это надежда. Может быть, я только что выпустил новую книгу, или я попал на радиошоу, на котором хотел выступить, или, может быть, меня очень красиво представила Тэми. Мой вагончик надежды едет вверх, и вот я здесь говорю об этом. Я не знаю, что я на самом деле чувствую по этому поводу, и здесь закрадывается небольшой страх. «Надеюсь, это окей. Надеюсь, я оправдываю ожидания Тэми. Боюсь, что нет». Я движим желанием доказать, что я достоин любви, ценен, успешен, я хочу наполнить себя любовью, похвалой и чувством успеха, достижений как доказательством моего достоинства. Это практически универсальная структура компенсаторной идентичности, которая находится на вершине архитектуры сансары.

Ещё одна вещь, которая помогает: в нашем опыте всё становится сфокусированным на себе. Это значит, что мы постоянно ищем позитивных впечатлений, информации и состояний ума. Они для меня хороши. Они заставляют меня чувствовать себя более весомым. Они пытаются залечить рану дефицитарной идентичности, заполняя её историями о себе и о мире. Мы постоянно прокручиваем эти ментальные истории, относящиеся к своему «я».

Вы можете заметить это во время медитации, например. Вы начинаете замечать, что ваш ум постоянно проецирует это умственное кино, где вы — главный герой. И мы стараемся сделать это кино классным. Мы пытаемся склонить жизнь на свою сторону, потому что нам недостаёт изначального внутреннего чувства собственной ценности от основы. А оно может прийти только от основы. Как найти это чувство в основе — вопрос духовной практики, по большей части.

Во время медитации мы замечаем, что наш ум постоянно конструирует истории о том, что происходит. «Мой ум постоянно блуждает. Почему он продолжает это делать? Что со мной такое, что я постоянно отвлекаюсь? Должно быть, я не такой хороший медитатор, как все эти люди на Sounds True». Так мы и продолжаем конструировать эти истории, которые подогревают чувства надежды и страха, которые также усиливают чувство собственной неполноценности и в целом укрепляют дефицитарную идентичность.

Проблема американских горок надежды и страха в том, что вагончик всегда должен спуститься вниз. На горках невозможно устойчивое движение. Оно всегда должно опускаться. Каждый успех сменяется проблемой, или опасностью, или поражением. Может быть, вы купили новый дом, но затем обнаружили, что в нём живут термиты. И это всегда так. И это не проблема. В общем-то, мы можем вызвать специалиста по термитам. Проблема в том, что я использую дом как средство, чтобы чувствовать себя лучше. И когда мы используем вещи в мире, чтобы напитать себя, это неизбежно ведёт к страху, страху неудачи.

Не обходите стороной этот страх неудачи. Это страх нехватки чего-либо, и он фиксирует все наши надежды на попытках компенсировать эту нехватку. Наши жизни становятся попыткой её компенсировать. Это приводит к следующему уровню, который я называю верчением ума (В оригинале — «mind spin». Просится параллель с понятием «читта вритти» из «Йога-сутр» Патанджали. — Прим. ред.). Ум постоянно занят, он крутится и вертится, постоянно захваченный попытками остаться у руля, не отпускать контроль, избегая спуска вниз по американским горкам. Это закон природы, одна из вещей, которым нас учит пирамида — это то, что не бывает подъёмов без спусков. Вагонетка неизбежно поедет обратно вниз. Нам нужно иметь способность открыться также и этому опыту, крушению наших надежд и так далее.

Итак, подытожим. У нас есть основа — базовая открытость, естественная открытость, сознавание. Эта основа позволяет пробуждению случиться. Она ощущается как чувствительность, оголённость, уязвимость, нежность, и это пугает, поскольку приносит нам страх отсутствия опоры или нехватки какой-либо поддержки, внешней поддержки. Базовая экзистенциальная тревога, базовое «нет» означает «нет» этой возможности быть под угрозой, чувству угрозы или боли. И затем сжатие и отсоединение от открытости, которое также приводит к диссоциации от тела.

И над всем этим — экзистенциальная рана, базовая экзистенциальная рана, потеря бытия, из которой происходит диссоциация, которая также есть потеря бытия, потеря основы, потеря связи с источником, отсоединённость от основы нашей природы.

Следующий уровень — это базовая рана отношений. Исторически она формируется, когда ребёнок испытывает недостаток хорошего поддерживающего окружения, когда он не чувствует себя увиденным и принятым, а затем сочиняет вокруг этого историю или объясняет это сам себе как свою вину. «Со мной что-то нет так». И это приводит к дефицитарной идентичности. «Я не знаю, кто я. Со мной что-то не так. Я не любим и не достоин любви. Я отрезан от жизни. Я испытываю нехватку, не достаточно».

И это приводит к компенсаторной идентичности, попытке компенсировать это чувство дефицита. Компенсаторная идентичность сажает нас в вагончик американских горок надежды и страха. «Я надеюсь, со мной всё окей. Боюсь, что нет. Я движим желанием доказать, что я достоин любви. Боюсь, что нет». И так далее. И наш ум смещается туда, где всё сфокусировано вокруг нас самих. Это то, что в ряде духовных традиций называется самореферентным сознанием и критикуется, используется для актуализации чувства вины. Как только вы понимаете, что самореферентный паттерн — это следствие раны, вы перестаёте его критиковать. Вы не станете говорить: «Ой, вы, люди, такие зацикленные на себе, только о себе и думаете».

Это правда. Мы только о себе и думаем, но это часть нашей раны. Если мы отнесёмся к этому таким образом, есть шанс, что проявится сострадание. Я думаю, вообще всё это — про сострадание, которое вступает в силу на каждом из этих уровней. Это один из великих исцеляющих элементов, которые у нас есть в этом мире, — любящая доброта и сострадание. Вот поэтому я всё это излагаю, потому что, я убеждён, важно понимать, что происходит здесь, в нашей сансаре, в нашем необязательном страдании, которое мы создаём себе сами. Наше страдание также самореферентно. В нашем уме постоянно крутятся эти фильмы, истории о нас самих и мире. И ум вертится, этот занятой ум постоянно крутится, крутится, крутится, уносится, пытается удержаться, пытается удержать контроль, избежать спуска вниз, ко дну. Это базовая структура ложного Я, компенсаторной идентичности.

Я бы хотел закончить упражнением.

Я хочу рассказать кое-что о методах работы с теми проблемами, которые я только что обозначил. Я называю это воплощённой в теле психодуховной работой. Я обнаружил пять базовых методов. Эти пять методов открылись мне, и, возможно, есть ещё больше других, тоже важных и существенных, но эти пять методов, по моим ощущениям, очень важны в работе с такого рода проблемами.

Я сначала хочу назвать их все, а потом сфокусироваться на одном из них.

Первый из них — не имеет значения, в каком порядке о них говорить, я их просто представлю. Итак, первый — это вовлечённое присутствие. Под этим я имею в виду встречу напрямую с вашим чувственным опытом. Привнесение вашего присутствия в чувственный опыт, особенно в переживания боли, утраты, эгоистичности, самореферентности. Не важно, куда именно, на самом деле. Вовлечённое присутствие, при котором неважно, с чем вы сталкиваетесь в вашем уме, вашем теле или ваших чувствах. Всё может быть встречено с присутствием. Я называю это безусловным присутствием.

Безусловное присутствие — это разновидность вовлечённого присутствия. Это форма включения в опыт напрямую.

Затем, второй метод — это прорубание сквозь (cutting through), что на самом деле противоположно вовлечённому присутствию. Прорубание сквозь — это способность отбросить свою вовлечённость в невротические паттерны. Не имеет значения, что это выглядит как полная противоположность вовлечённого присутствия. Они нужны в разных ситуациях. Это как небольшой набор инструментов. Медитация, по сути, является формой прорубания сквозь, поскольку, когда вы замечаете, что вы погрузились в мысли, и затем возвращаетесь обратно к дыханию, вы прорубаетесь сквозь мысли. Вы бросаете их. Вы почти тут же снова возвращаетесь, но вы можете перенести внимание обратно на тело, или дыхание, или любой объект концентрации и прорубиться сквозь свою вовлечённость в мыслительный процесс, который уносит вас. Это пример прорубания сквозь.

Затем третий метод или вид упражнений — это эмбодимент-упражнения. Это то, на чём много фокусируется Реджинальд Рэй — обживаться в своём теле. Я много работаю с центрами в области живота, сердца и головы. Здесь мы говорим о тонком теле, в самом деле, о тонком теле, которое есть живое тело. Обживать его — означает делать сознательной жизнь человека, жизнь тела, которое человек населяет. Вот то, что касается эмбодимента.

Ещё есть исследование, четвёртый метод. Я называю его также «отслеживать и распаковывать». Смотрите на своё переживание. Следите за ним. Отслеживайте, что происходит. Это то, что должны делать психотерапевты. Они не всегда это делают, большая часть психотерапии — ментальная, идущая от ума, но исследование — это на самом деле следование нити самоощущения (self-sense). Самоощущение — это термин, который мой учитель Юджин Джендлин — поздний Юджин Джендлин — использовал для обозначения того, как отслеживать чувствуемое самовосприятие (felt sense). Вы это делаете, сначала ощущая его в своём теле, и затем открываетесь ему в духе исследования. Вы спрашиваете себя: «Что это? Что это? Откуда это пришло?» или «Что здесь происходит?» Это исследовательские вопросы.

Хороший пример этого метода — то, что Джендлин разработал и назвал фокусингом. Суть фокусинга — в отслеживании и распаковке. Распаковка означает следование линиям, нитям различных типов психологического стресса. Обычно они все переплетены и слеплены, а мы можем их разделить, рассматривая разные фрагменты своего опыта без готовых заранее суждений о том, что это такое или чем это должно быть. Я называю это «открытое исследование».

Открытое исследование — это просто следование по пути чувствуемого самовосприятия. Например, вы можете чувствовать лёгкую тошноту в области желудка. Вы просто переносите своё внимание на это ощущение. В общем, вы спрашиваете своё тело, что там происходит, и смотрите, что приходит. Не отвечаете на вопрос с помощью ума. Главное, что происходит в исследовании, можно сказать, в чувствуемом исследовании —  вы не задаёте вопросов от ума. Джендлин однажды сказал очень интересную вещь. Он сказал: «Единственная психотерапия, которая работает, — это та, когда клиент говорит что-то, чего он раньше никогда не говорил». Другими словами, это приходит не из памяти и не из ожиданий. Это приходит из открытого исследования, задавания вопросов и ожидания ответа от тела. Это был номер четыре.

Номер пять — это поддерживать переживание любящим сознаванием. Это немного отличается от вовлечённого присутствия. Вовлечённое присутствие заключается в фокусировании на настоящем. Оно направляет всё ваше внимание на текущий опыт. Метод номер пять собирает всё ваше существо в проживании этого опыта. Удержание переживания в любящем сознавании заключается в этом. Это, на самом деле, не требует пояснений, но способность к этому зависит от готовности проживать боль. Если вы чувствуете боль, есть возможность для появления сострадания. Если вы не готовы чувствовать боль, сострадание невозможно. Сострадание означает сопереживание. Это пятый метод.

Вот и всё. Переходим к практике. Думаю, сделаем небольшую практику с безусловным присутствием. У нас осталось около 15 минут. Я проведу вас через это упражнение, которое является одной из форм вовлечённого присутствия.

Итак, начнём с того, что вы выберете что-то из своего опыта, что вызывает затруднения. Что-то из происходящего с вами, что ощущается как сложность, что вызывает тревогу или страх в вашей жизни. Не обязательно, чтобы это происходило прямо в эту минуту, хотя будет лучше, если вы сможете ощутить это прямо сейчас. Возьмите что-то, чего вы опасаетесь, или то, что вызывает стресс, то, с чем сложно разобраться. Я дам вам немного времени, чтобы сделать выбор.

Итак, когда вы выбрали конкретную проблему, наблюдайте, как это ощущается в вашем теле. Посмотрите, есть ли у вас желание развернуться навстречу этому. Обычно мы склонны отворачиваться от того, что ощущается как стресс или трудность, но здесь мы делаем разворот навстречу, позволяя, по сути, признавая это ощущение, которое есть в нашем теле. Найдите место в теле, где вы это чувствуете, где вы ощущаете хоть что-то на этот счёт, и соприкоснитесь с этим местом вниманием, встретьтесь с ним. Если что-то ощущается как препятствие, развернитесь туда и почувствуйте это.  Если есть сопротивление, если есть избегание, почувствуйте их и признайте их тоже.

Дайте себе минуту-другую, чтобы развернуться в сторону этого чувства в своём теле, которое приносит эта проблема или которое с ней связано. Вам не обязательно знать, что вы делаете. Вы просто пробуете. Вместо того, чтобы отвернуться от, вы поворачиваетесь к. Вы встречаетесь с этим. Просто наблюдайте, каково это — встретиться с этим переживанием вместо того, чтобы сбегать подальше от него, как мы обычно делаем, уклоняясь от него.

Сам акт этого разворота уже, на самом деле, может сам по себе ощущаться как освобождение. Делайте это без предвзятости. Всё, что происходит, — это ОК. Всё, что поднимается, — ОК. Вы можете просто признавать это и встречать это, как оно есть, без какой-либо цели или ожидания результата.

Если вы можете это сделать, наблюдайте, каково это. Как это — развернуться навстречу этому переживанию? Каково это — признавать его? Каково это — встречать его? Это может быть немного шатко. Может прийти некоторое облегчение. Может быть ощущение некоторой угрозы, но вы продолжайте разворачиваться в сторону этого, вне зависимости от того, что приходит. Возможно, для вас на сегодня достаточно, но это был первый шаг безусловного присутствия.

Чтобы пройти немного дальше, если вы можете сейчас, если вы в контакте с тем чувством, которое пришло на первом шаге, смотрите, готовы ли вы позволить ему просто быть таким, какое оно есть. Дайте ему место. Позвольте ему быть. Раскройте пространство вокруг него. Вся суть позволения в том, чтобы дать место. Удерживайте его в пространстве сознавания. Раскройте пространство вокруг него.  Когда вы так делаете, вы начинаете смягчаться, потому что пространство — самое мягкое, что есть в мире. Нет ничего нежнее и мягче, чем пространство. Когда вы можете удерживать переживание в просторном сознавании, вы начинаете смягчаться по отношению к нему. Просто попробуйте сделать это деликатно. Не форсируйте и не давите. Если вы замечаете сопротивление, оставайтесь с ним. Продолжайте поворачиваться навстречу и давать место.

На любом из этих шагов можно остановиться. Сейчас я продолжу, чтобы предоставить вам полную картину. Если вы чувствуете, что на сегодня для вас достаточно, просто оставайтесь с тем, что вам сейчас удалось испытать. Первый шаг — это признание. Второй — позволение, предоставление пространства. Третий — открыться. По сути, открыть своё сердце своему переживанию, или себе, тому, что вы чувствуете. Тому, с чем вы сейчас имеете дело, чем бы оно ни было. Это раскрытие может ощущаться чуть более угрожающим. Но также оно может быть смягчением, бесстрашным смягчением. Разрушьте преграды, открываясь.

Вот, в общем, почти вся практика. Есть ещё один более продвинутый шаг. Возможно, вы не захотите делать его сейчас. Вы можете оставаться на том этапе упражнения, который что-то для вас прояснил. Пятый шаг… я просто повторю.

У нас был первый шаг — повернуться навстречу чувству. Второй шаг — признать его и встретиться с ним. Третий — позволить ему быть, дать пространство. Четвёртый — открыть своё сердце этому переживанию. Наконец, пятый — вступить в него. Войти в это переживание. Наблюдайте, можете ли вы быть единым целым с этим чувством, не пытаясь что-либо делать. Наблюдайте, можете ли вы войти в это с таким ощущением, как будто вы ему сдаётесь.

И ещё раз, если вы остановились на предыдущих стадиях, будьте там. Если вы хоть немного можете ощутить, что входите в это чувство, становитесь с ним одним целым, это переведёт вас на следующий уровень.

Окей, вот, собственно, и всё. Я собираюсь вернуть вас Тэми. Это было приятно и радостно, сделать это.

Т.С.: Спасибо, Джон. Ты нас провёл и соединил с такой глубиной в течение всей этой сессии. Я искренне признательна за это.

Д.У.: Отлично.

Т.С.: У меня вопрос к тебе, который касается того, что ты представил нам очень ясно и карту страдания, которое мы создаём сами, и также набор инструментов, которые мы можем использовать. Мне любопытно, можешь ли ты нам ещё обозначить на карте, что ты видишь как процесс исцеления? Путешествие, если угодно, к психодуховному здоровью или — я, пожалуй, произнесу это слово — просветлению. Как ты видишь этот путь, учитывая, что у нас есть эта карта боли, которую мы сами же создаём, и эти инструменты, чтобы их использовать. На что похож процесс исцеления?

Д.У.: Я бы сказал так: духовное измерение исцеления, что также является экзистенциальным вопросом, — это отношение к базовой изначальной открытости. Создание связи с изначальной открытостью. В основном с помощью практики медитации или других методов, но для меня это была медитативная практика. Это исцеляет отношения с потерей бытия, потерей основы. Это один уровень. А психологическая работа в основном относится к ране отношений, потому что все психологические раны связаны с отношениями. Все они происходят из-за чувства, что меня не любят и я не достоин любви. Это очень нежное место. И мы все его закрываем. Мы так опасаемся признать это, но мы живём с чувством нехватки любви и тем, что мы её недостойны.

Исцеление этой раны — психологическая работа. Исцеление, которое происходит в основном в отношениях, а не на ретритах — но в отношениях с другим человеком, который является терапевтом и предоставляет хорошее поддерживающее окружение, в котором происходит встреча. Ваше переживание принимается. Можно сказать, мы только что получили опыт того, как это — встречаться с переживанием через безусловное присутствие, и в то же время есть некое пространство, позволяющее клиенту быть самим собой, отмечая ценность этого. Это путь к исцелению психологического аспекта раны.

Как видите, работают обе стороны — психологическая работа и духовная работа, они обе необходимы и важны для полноценного развития человека.

Т.С.: Интересно, что ты ответил на мой вопрос, выбрав этот двуединый подход. Но мне также любопытно, как ты видишь взаимосвязь между работой духовного исцеления, которую мы делаем на уровне экзистенциальной раны, и работы исцеления отношений, которую мы делаем на уровне раны сердца. Как эти два пути взаимодействуют? Они как разделённые каналы, дополняющие друг друга, или они переплетены в какое-то подобие единства?

Д.У.: Это действительно хороший вопрос, Тэми. Я думаю, что может быть и так, и так. Кто-то проделал большую духовную работу, но отчаянно нуждается в том, чтобы сделать работу психологическую, и наоборот. Как терапевт я хочу определить, где их основная работа, и это могут быть отдельные каналы. А могут быть и совершенно переплетённые друг с другом. Можно пойти по тому или иному пути, в зависимости от того, где находится клиент. Это отвечает на твой вопрос? Звучит, как будто у тебя есть вопрос.

Т.С.: Ну, ты оставил это как каждый/или/оба. Это было не очень определённо.

Д.У.: Ну, некоторые вещи не очень определённы.

Т.С.: Нет, я понимаю.

Д.У.: Это зависит о того, в какой точке находится человек. Я бы сказал, большинству людей нужны оба типа работы, но некоторым людям не интересна духовная работа, так что, я думаю, их можно просто направить куда-то ещё.

Т.С.: Я думаю, одна из важных вещей на моём собственном пути развития заключалась в том, что мне казалось, будто духовная работа, которую я делаю, исцелит мою рану отношений, и затем я обнаружила, что мне нужен другой подход. Это было для меня удивительно.

Д.У.: Да, это правда. Отсюда происходит много духовного избегания, когда мы пытаемся на духовном уровне делать работу, которая должна быть сделана на психологическом уровне, на уровне отношений.

Т.С.: Ты упомянул, говоря об исцелении этой раны отношений, что психотерапевт может предоставить поддерживающее окружение. И мне интересно, происходит ли так в отношениях — а я знаю, ты много писал об отношениях — что мы можем исцелять рану отношений определённым способом в близком, интимном партнёрстве. Как это может выглядеть?

Д.У.: Да, вы можете, но… Мой опыт говорит, что должно быть что-то ещё в дополнение, не только ваше партнёрство.

В близком партнёрстве может происходить много исцеления, в этом нет сомнения. Но я думаю, что возложить всю ответственность за чьё-то исцеление на эту сферу не сработает, потому что также это о том… Близкие отношения включают в себя много других аспектов, кроме психологической работы. Я бы сказал, некоторый объём этой работы может быть сделан таким образом, но не весь.

Есть что-то в том, чтобы делать эту работу с тем, кто не инвестирует в то, как всё обернется, и это терапевт. У него нет личных инвестиций в то, чтобы вы продолжали свою жизнь конкретным способом, в то время как ваш партнёр по отношениям сильно заинтересован в том, как вы и что происходит.

Т.С.: Джон, последний вопрос для тебя. Ты сказал кое-что, что меня тронуло: что мы не только люди, становящиеся буддами, но и будды, становящиеся людьми. Отчего будды хотят стать людьми?

Д.У.: Я сказал, что будды пробуждаются в человеческой форме. Мне ощущается, что эта планета — школа, и некоторые уроки проходит каждый. При этом у каждого есть свои уроки, чтобы будда полностью воплотился в теле: требуется пробиться через препятствия, проблемы, противоречивые чувства и так далее. Это всё школа. Это становление человеком. Стать человеком — значит иметь доступ ко всё более возрастающей способности соотноситься с опытом, который мы встречаем как проблемы и неприятности на своём пути. Это полнота. Полнота этой работы.

Как мы видим сегодня на примере духовных практиков, которые не имели дела со своими психологическими проблемами, эти проблемы приводят к ещё большим проблемам. Например, классическая проблема духовных учителей, которые совершают насилие по отношению к своим ученикам. Кажется, они достигли таких продвинутых состояний сознания, но когда дело доходит до отношений, они падают вниз. Есть надежда, что это хороший урок для них на этом пути. Он им необходим. Им действительно нужно узнать что-то об отношениях. Это один из возможных взглядов.

Т.С.: Джон, ещё раз хочу тебя поблагодарить за ту глубину и мудрость, которые ты представил здесь на саммите. Спасибо.

Д.У.: Спасибо тебе. Спасибо, что пригласили.

Т.С.: Этот специальный выпуск подкаста «Инсайты на краю» был посвящён недавно покинувшему нас в возрасте 75 лет психологу-новатору и писателю Джону Уэлвуду. Да будешь ты благословлен, Джон, за твои великие прозрения и большую любовь.

См. также

«Природа человека, природа будды: интервью с Джоном Уэлвудом» (2011)

Let’s block ads! (Why?)

Пробуждение на прозаке

Оригинал статьи американского психиатра и практика буддизма Марка Эпштейна «Пробуждение на прозаке1» впервые увидел свет в журнале «Tricycle» в 1993 году. Перевод на русский язык выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос».

Несмотря на десять лет практики дхармы и пять лет психотерапии, Лесли все еще оставалась несчастной. Для тех, кто знал ее поверхностно, она не казалась подавленной, но со своими близкими друзьями и партнерами она была невероятно требовательной. Подвергаясь угрюмой ярости, когда она чувствовала себя хоть немного ущемленной, Лесли отчуждала большинство людей в ее жизни, которые хотели быть с ней рядом. Будучи не в состоянии контролировать свое разочарование от ощущения отказа, она в гневе отступала, сильно переедала и ложилась в постель. Когда ее терапевт посоветовал ей прием антидепрессанта прозак, она была оскорблена, чувствуя, что такое действие нарушит ее буддийские предписания.

В древних буддийских текстах есть история, рассказывающая о том, как царь Кошалы однажды сказал Будде, что в отличие от учеников других религиозных систем, которые выглядели изможденными, грубыми, бледными и истощенными, его ученики выглядели «радостными и приподнятыми, торжествующими и ликующими, наслаждающимися духовной жизнью, сохраняющими свои физические и умственные способности, свободными от беспокойства, безмятежными, умиротворенными и живущими с умом газели». Идея о том, что учений Будды должно быть достаточно, чтобы вызвать такое восхитительное состояние ума, продолжает широко распространяться в современных буддийских кругах. Для многих буддийская медитация имеет все атрибуты альтернативной психотерапии, включая ожидание, что интенсивной практики должно быть достаточно, чтобы избавиться от любого нежелательного эмоционального переживания. Однако невысказанная правда заключается в том, что многие опытные ученики дхармы, такие как Лесли, обнаружили, что подавляющие чувства депрессии, волнения или тревоги сохраняются, несмотря на длительную приверженность буддийской практике. Эта тоска часто усугубляется чувством вины за такую ​​настойчивость и ощущением неудачи, будто изучающий дхарму «облажался», будучи пораженным страданием подобным образом. Эта ситуация аналогична той, когда приверженец естественного исцеления заболевает раком несмотря на то, что ест натуральные продукты, занимается спортом, медитирует и принимает витамины и травы. Как указала Трейя Уилбер в статье, написанной перед ее ранней смертью от рака груди, идея о том, что мы должны брать на себя ответственность за все наши болезни, имеет свои пределы.

Она рассказывала, что многие из ее нью-эйдж друзей спрашивали ее: «Почему ты выбрала заболеть раком?», вызывая чувство вины и упрека, которые во многом перекликаются с тем, что часто испытывают изучающие дхарму, страдающие депрессией. Более чувствительные друзья подошли к ней с чуть менее неприятным вопросом: «Как ты решишь использовать этот рак?», что, по ее собственным словам, позволило ей «почувствовать силу, поддержку и вызов в позитивном ключе». При физическом заболевании сделать этот переход, возможно, немного легче; идентификация с психическим заболеванием часто бывает настолько сильной, что чрезвычайно трудно рассматривать душевную боль как «не я», как симптом излечимого заболевания, а не как напоминание о состоянии человека.

Конечно, Первая благородная истина утверждает универсальность дуккхи, страдания или, в лучшем переводе, всепроникающей неудовлетворенности. Является ли безнадежность депрессии, боль тревоги или дискомфорт дисфории (легкая депрессия) просто проявлением дуккхи, или мы оказываем себе и дхарме медвежью услугу, ожидая, что любая психическая боль исчезнет, ​​как только она станет объектом медитативного осознавания? Великая сила буддизма заключается в его утверждении, что все элементы невротического ума могут стать кормом для просветления, что освобождение ума возможно без разрешения всех неврозов. Многие жители Запада сразу же чувствуют облегчение в этой точке зрения. Они обнаруживают, что учителя дхармы принимают их такими, какие они есть, и это отношение безусловного принятия и любви вызывает глубокую признательность и благодарность. Это бесценный вклад буддийской психологии: она предлагает потенциал для трансформации того, что часто становится тупиком в психотерапии, когда невротическая основа ​​обнажена, но ничего нельзя сделать для ее устранения.

Ситуация Эден является типичным примером этого. Писательница Эден, кризис которой проявился на двадцать девятом году жизни, большую часть своей взрослой жизни страдала гнетущим чувством пустоты. Уже будучи ветераном десяти лет интенсивной психотерапии, она понимала, что ее чувство онемения и тоски возникло из-за эмоционального пренебрежения в юности. Ее отец, холодный и отчужденный врач, избегал детей и ушел в утонченный интеллектуальный мир научных исследований, в то время как ее мать была яростно любящей и защищающей, но неизбирательной в своем внимании, восхваляя Эден за все и вся и создавая недоверие к своей любви в целом. Эден была сердита и требовательна в своих межличностных отношениях, нетерпелива к любым кажущимся недостаткам, к любой неспособности своего партнера удовлетворить все ее потребности. Она распознала источник своей проблемы с помощью психотерапии, но не нашла облегчения; она продолжала идеализировать, а затем обесценивать своих партнеров и не могла поддерживать интимные отношения.

Внутренняя пустота Эден была хорошим примером того, что психоаналитик Майкл Балинт назвал сожалением об основной ошибке. «Сожаление или скорбь, которые я имею в виду, связаны с неизменным фактом дефекта или недостатка в самом себе, который на самом деле бросил тень на всю жизнь человека, и неблагоприятные последствия которого никогда не могут быть полностью исправлены. Хотя ошибку можно излечить, ее шрам останется навсегда; то есть некоторые из ее эффектов всегда будут очевидны». В случае Эден никакие антидепрессанты не оказались эффективными. Чтобы найти какое-то облегчение, ей пришлось посмотреть прямо на свое внутреннее чувство пустоты с пониманием того, что она тоскует по чему-то, что больше не будет приносить удовлетворения. Упустив критически необходимый тип внимания, уместный только в детстве, она обнаружила, что если кто-то пытается уделять ей такое внимание во взрослом возрасте, это угнетает и удушает. Только благодаря спокойной стабилизации медитации она могла выдержать тревогу, вызванную этим внутренним чувством пустоты, не реагируя на нее бурно.

Это иллюстрирует буддийский подход. Человек должен найти в себе смелость и душевное равновесие, чтобы встретить невротическою основу или «основную ошибку» посредством дисциплины медитативного осознавания. С буддийской точки зрения, все элементы личности обладают потенциалом стать проводниками для просветления, все волны ума являются лишь выражением океана большого ума. Психическое заболевание не является особо развитым понятием в буддийской мысли, за исключением экзистенциального смысла, где оно развито изысканно. Буддийские тексты говорят о двух болезнях: внутренней болезни, состоящей из веры в постоянное и вечное «я», и внешней болезни, состоящей из цепляния за реальный объект. В буддийской психологии основное внимание уделяется экзистенциальному положению субъективного эго, особенно хорошо сформулированному Ричардом Де Мартино в классическом труде «Дзен-буддизм и психоанализ» (1960), написанном в соавторстве с Эрихом Фроммом и Д. Т. Судзуки:

«Объектно-зависимое и объектно-обусловленное эго, кроме того, объектно-затруднено. В субъективности, в которой оно осознает себя, эго в то же время отделено и отрезано от самого себя. Оно никогда, как эго, не может контактировать, знать или иметь себя в полной и подлинной индивидуальности. Каждая такая попытка удаляет его как постоянно регрессирующий субъект от его собственного понимания, оставляя просто некое подобие объекта самому себе. Постоянно неуловимое для себя, эго воспринимает себя просто как объект. Разделенное и диссоциированное в своей центрированности, оно находится вне досягаемости, заблокировано, удалено и отчуждено от самого себя. Просто имея себя, оно не имеет себя».

Именно к этому экзистенциальному стремлению к смыслу или завершенности и к внутренним чувствам пустоты, изоляции, страха, беспокойства или незавершенности буддийская психология подходит наиболее непосредственно. Депрессия, как критическое явление, редко рассматривается. Например, пятьдесят два умственных фактора Абхидхаммы (психологические тексты традиционного буддизма) включают в себя перечень болезненных эмоций, таких как жадность, ненависть, тщеславие, зависть, сомнение, беспокойство, неугомонность и алчность, но даже не включают печаль, за исключением разновидности неприятного чувства, которое может окрашивать другие психические состояния. Депрессия не упоминается.

Ум описан в традиционной Абхидхамме как орган чувств (или «способность»), подобный глазу, уху, носу, языку или телу, который воспринимает концепции или другие ментальные данные, исследует области других органов чувств и подвержен «омрачениям», завесам болезненных эмоций, которые затемняют истинную природу ума. Способность ума и создаваемое им сознание рассматриваются как первичный источник чувства «я есть», которое затем считается реальным. Однако в буддийской литературе мало обсуждается склонность ума к сбоям, которые нельзя исправить одной лишь духовной практикой. По мере развития буддизма его акцент стал еще больше сосредоточиваться на открытии «истинной природы» ума, а не на обсуждении психических заболеваний. Эта «истинная природа» — ум, который по своей природе пустой, ясный и беспрепятственный. Сутью практики медитации стало переживание ума в этом естественном состоянии.

«В конечном счете, — писал покойный тибетский мастер медитации Калу Ринпоче, — причины сансары порождаются умом, и ум — это то, что переживает последствия. Не что иное, как ум, создает вселенную, и не что иное, как ум, ее переживает. Тем не менее, в конечном счете, ум фундаментально пустотен, он не является „вещью“ сам по себе. Понимание того, что ум, производящий и переживающий сансару, сам по себе не является чем-то реальным, на самом деле может быть источником огромного облегчения. Если ум в своей основе нереален, то и ситуации, которые он переживает, тоже не реальны. Обнаружив пустотную природу ума и позволив ему покоиться в ней, мы можем найти большое облегчение и расслабление среди суматохи, смятения и страдания, составляющих мир».

Проблеск такой реальности может быть весьма преобразующим с психотерапевтической точки зрения, но практически неуловимым для тех, кто не способен позволить своему уму покоиться в его естественном состоянии из-за глубины своих тревог, депрессий или психического дисбаланса.

Тимоти был успешным фотографом, чья жизнь внезапно рухнула за один год. Его терапевт, с котором он провел четыре года, неожиданно умер от сердечного приступа, у его жены был диагностирован рак груди, и ей потребовалась и операция, и химиотерапия, а его дилер внезапно обанкротилась, закрыла свою галерею и свернула деятельность, не заплатив ему тысячи долларов, которые ему причитались. Его студия ощущалась зараженной из-за тревожных часов, проведенных по телефону с женой и ее врачами; он больше не мог там укрыться, да и какой был в этом смысл без дилера, которая продавала его работы? Он был погружен в бессмысленность, смерть и горе, и он начал одержимо беспокоиться о своем здоровье. В отсутствие активной духовной практики Тимоти не хватало контекста, в который можно было бы поместить страдания, внезапно захлестнувшие его, не было средств, чтобы переживать боль, продолжая активно жить, и не было возможности соприсутствовать с травмой жены.

Неохотно он все же посетил со своей женой семинар Джона Кабат-Зинна по работе с серьезными заболеваниями, который вызвал в нем интерес к буддийской практике. Постепенно он заново открыл свою жизненную силу и вернулся в студию, в то же время относясь к своей жене так, как его неисследованное горе не позволяло ему делать это раньше. Его практика дхармы, казалось, прежде всего дала ему метод переживания душевной агонии без того, чтобы поддаваться причиняемой ею невероятной боли. Это была ситуация, в которой лекарства промахнулись бы мимо цели. Его кризис был как экзистенциальным или духовным, так и случаем неисследованного горя; и он смог найти немного того облегчения, о котором говорит Калу Ринпоче.

Желание, чтобы медитация сама по себе могла стать своего рода панацеей от всех душевных страданий, широко распространено и, безусловно, понятно. Психиатр Роджер Уолш вспоминает один ранний ретрит, на котором он имел возможность наблюдать, как Рам Дасс был с молодым человеком, который оказался в психозе посреди своей практики. «О, хорошо, — подумал он. — Теперь я увижу, как Рам Дасс справляется с психотическим человеком духовным путем». Наблюдая, как Рам Дасс пел с молодым человеком и пытался заземлить его в медитации, Уолш заметил, что необходимо сдержать его из-за его растущего возбуждения и насилия. В этот момент молодой человек укусил Рам Дасса за живот, что сразу же вызвало необходимость в приеме торазина, сильнодействующего антипсихотического препарата. Желание избегать приема лекарств при выполнении духовной практики, противостоять уму в его обнаженном состоянии, безусловно, благородно, но не всегда реально.

В кругах дхармы продолжает присутствовать широко распространенное подозрение по отношению к фармакологическим методам лечения душевных страданий, предубеждение против использования лекарств для исправления психического дисбаланса. Точно так же, как больного раком побуждают взять на себя ответственность за то, что может быть вне его контроля, депрессивному изучающему дхарму слишком часто дают послание, что нет такой боли, которой нельзя было бы противостоять на дзафу (круглая подушка для сидения во время практики медитации. — Прим. перев.), что депрессия — это эквивалент умственной слабости или утомления, что проблема в качестве практики, а не в теле. Я помню эти предрассудки из своего раннего психиатрического образования. Я с большим подозрением относился ко всем психотропным препаратам, приравнивая литий к антипсихотическим средствам, таким как торазин, которые маскируют или подавляют психотические симптомы, но не исправляют лежащее в основе шизофреническое состояние. Одна из конкретных вещей, которые стоит усвоить за все эти годы обучения, заключалась в том, что на самом деле существует несколько психических состояний, которые можно вылечить или предотвратить с помощью лекарств, и что отрицание такого лечения — глупость. Это не означает, что всегда понятно, когда проблема носит химический, психологический или духовный характер. Например, нет анализов крови на депрессию. И все же наличие определенных групп симптомов неизменно указывает на излечимое состояние, которое вряд ли можно вылечить только с помощью духовной практики.

Пегги пришла к практике дхармы, когда ей было чуть больше двадцати, в тяжелой депрессии. Дрейфуя по течению в контркультуре, отчужденная от своей разведенной жестокой матери-алкоголички, слабо связанная со своим эгоистичным и снисходительным отцом, она подумывала о самоубийстве, когда наткнулась на своего первого учителя дхармы в Сан-Франциско. Она почувствовала себя «найденной» этим учителем, отказалась от мысли о самоубийстве и в течение следующих семнадцати лет посвятила себя практике дхармы. Однако постепенно она разочаровалась в череде учителей, узнав их достаточно лично, чтобы утратить способность идеализировать их так, как она это делала изначально. Когда ее мать заболела раком, пятилетние отношения распались и у ее лучшей подруги родился ребенок, в то время как Пегги приближалась к своему сорокалетию, она начала становиться все более замкнутой и взволнованной. Она чувствовала себя усталой и тревожной, слабой и вялой, но не могущей заснуть, была наполнена ненавистными мыслями и навязчивыми размышлениями и не могла сосредоточиться на своей работе или практике дхармы. Она целые дни проводила в постели, потеряла интерес к друзьям и начала думать, что уже мертва. Друзья отвели ее в духовное сообщество, к целому ряду целителей и к нескольким уважаемым буддийским учителям, которые, наконец, направили ее за психиатрической помощью. Как выяснилось, в семье ее матери была депрессия. Пегги была убеждена, что она обречена повторить ухудшение состояния матери; она чувствовала, что потерпела неудачу как буддист, и все же не могла рассматривать свою депрессию как состояние, требующее лечения с помощью лекарств. Ей стало лучше после примерно четырех месяцев приема антидепрессантов, которые она принимала в течение года и с тех пор в них не нуждалась. Находясь в депрессии, она просто не могла сосредоточиться, чтобы эффективно медитировать; «абсолютное воззрение», которое описывает Калу Ринпоче, было недоступно ее сознанию.

Психиатрическая традиция, вероятно, имеющая наибольший опыт в различении экзистенциальных и биологических психических заболеваний — это тибетская традиция, которая развивалась в культуре и обществе, полностью погруженном в теорию и практику буддизма. Оказывается, тибетские медицинские авторитетные источники признают множество «психических заболеваний», для которых они рекомендуют фармацевтические, а не медитативные вмешательства, и многие из которых соответствуют западным диагнозам депрессии, меланхолии, паники, маниакальной депрессии и психоза. Они не только не всегда рекомендуют медитацию как первую линию лечения, они также признают, что медитация часто может ухудшить такие состояния. В самом деле, хорошо известно, что медитация сама по себе может спровоцировать психическое состояние, состояние навязчивой тревоги, которое является прямым результатом попытки заставить ум жестким и непреклонным образом удерживаться на объекте осознания. Согласно покойной Терри Клиффорд и ее книге «Тибетская буддийская медицина и психиатрия», тибетская традиция утверждает, что эти медицинские учения были изложены в проявлении Будды в форме Вайдурьи в раю мистической медицины под названием Танатук, что буквально означает «Приносящий удовольствие, когда на него смотрят». Вайдурья сказал, что «все люди, которые хотят медитировать и достичь нирваны и хотят здоровья, долгой жизни и счастья, должны изучать науку медицины». Лекарства от психических заболеваний не противоречат практике дхармы; скорее, тибетские учения говорят, что их можно почитать как проявление самого Будды Медицины.

Будда Медицины. Источник: livingbuddhistart​.com

Тем не менее, многие из сегодняшних изучающих дхарму, страдающих такими психическими заболеваниями, не могут идентифицировать эффективное лечение с проявлением Будды Медицины. Похоже, они предпочитают рассматривать свои симптомы как проявление ума будды. Мой недавний пациент, например, был блестящим концептуальным математиком по имени Гидеон, который преподавал аспирантам и магистрам и был гордым, упрямым, творческим человеком, погрузившимся в буддийскую практику во время обучения в магистратуре. За это время у него случился один «нервный срыв»: за шесть месяцев он стал беспокойным и возбужденным со всплесками творческой энергии, стремительным разумом, в котором мысли падали одна на другую, лабильным настроением, в котором смех и слезы никогда не были далеко друг от друга, и большими трудностями со сном. В конце концов он «сломался», провел неделю в больнице и выздоровел, не имея в следующие пять лет особых проблем. У него было несколько депрессивных эпизодов, когда ему было за тридцать, в течение которых он стал гораздо менее продуктивным в своей работе, чувствовал себя грустным и замкнутым и уединялся в своего рода тревожном одиночестве. Однако он был категорически против лекарств и выдержал эту депрессию, закрывшись в своей квартире и лежа в своей затемненной комнате. И снова эпизоды прошли, и Гидеон смог продолжить свою работу. Когда ему было за сорок, у него была череда эпизодов, очень похожих на нервный срыв в годы его учебы, когда он также стал параноиком, услышав специальные сообщения, отправленные ему по телевидению и радио, предупреждающие его о заговоре. После того, как он попытался найти себе укрытие в Центральном парке, потребовалась психиатрическая госпитализация.

Состояние Гидеона было маниакально-депрессивным, эпизодическим расстройством настроения, которое обычно впервые проявляется в молодом возрасте и может вызывать периодические депрессии, экстатические приступы или некоторую их комбинацию. Для этой болезни характерно то, что эпизоды приходят и уходят, а между эпизодами человек возвращается в здоровое состояние. Многие люди с этим заболеванием находят, что приступы можно полностью предотвратить или, по крайней мере, заметно сократить ежедневным потреблением соли лития (препараты лития часто применяются в медицине для лечения аффективных расстройств. — Прим. перев.). Однако Гидеон явно сопротивлялся идее о том, что у него эта болезнь, и в равной степени сопротивлялся идее принимать литий, цитируя слова дхармы «позволить уму покоиться в его естественном состоянии», чтобы поддержать свой отказ от приема медикаментов. Маниакальные эпизоды продолжали обрушиваться на Гидеона на пятом десятке его жизни, поражая его примерно каждый год и фактически разрушая его академическую карьеру. Некоторое время его семья пыталась добавить лекарства в его еду без его ведома, попытка, которая только поддержала его паранойю, но по сей день он отказывается принимать лекарства добровольно. Он остается блестящим и гордым человеком, способным продуктивно работать в перерывах между эпизодами, но болезнь безжалостно дестабилизирует его.

С помощью этих примеров я хочу подчеркнуть, что ни медитация, ни лекарства не приносят одинаковой пользы во всех случаях психических страданий. Практика медитации может быть чрезвычайно полезной или может способствовать усилению отрицания. В дхармических кругах по-прежнему сохраняется невежество касательно пользы психиатрического лечения, равно как и в традиционных психиатрических кругах невежество касательно пользы, которую дает практика медитации.

В дхармических кругах по-прежнему сохраняется невежество касательно пользы психиатрического лечения

Кроме того, в истории психоанализа есть неприятная параллель с нынешним предубеждением против фармакологического лечения в кругах дхармы. Первоначальная группа последователей и сторонников Фрейда состояла из интеллектуальных радикалов своего времени. Их воодушевление и вера в этот новый и глубокий метод лечения побудили их принять его как панацею во многом так же, как наш современный авангард принял буддийскую практику. Дочь Луиса Комфорта Тиффани, Дороти Берлингем, выдающаяся фигура в Нью-Йорке начала 1900-х годов, например, оставила своего маниакально-депрессивного мужа после его безжалостной и бесконечной серии срывов и в 1925 году забрала своих четверых маленьких детей и уехала в Вену для психоанализа с Фрейдом. В конце концов, переехав в квартиру поблизости от Фрейда, Дороти Берлингем начала отношения с семьей Фрейдов, продлившиеся всю ее жизнь бок о бок с Анной Фрейд (Берлингем умерла в 1979 году). Анна Фрейд стала психоаналитиком ее детей, но, по крайней мере, один из них, ее сын Боб, похоже, унаследовал маниакально-депрессивную болезнь от своего отца. В трагической истории, изложенной внуком г-жи Берлингем Майклом Джоном Берлингемом в его книге «Последняя Тиффани», описывалось, что Боб страдал от явных маниакальных и депрессивных эпизодов и умер ранней смертью в возрасте пятидесяти четырех лет. Однако вера Анны Фрейд в психоанализ была настолько велика, что даже когда литий был открыт как эффективное профилактическое средство, она не стала рассматривать его использование. Ему было разрешено только лечение, которое соответствовало параметрам фрейдистской идеологии — подход, печально известный своей неэффективностью для его состояния.

Несомненно, есть практикующие дхарму, которые таким же образом лишают себя возможностей из-за веры в универсальность своей идеологии. Таким людям было бы полезно вспомнить учение Будды о срединном пути, особенно его совет против поиска счастья через умерщвление себя посредством различных форм аскетизма, которые он называл «болезненными, недостойными и бесполезными». Умышленное страдание от психического заболевания, когда есть милосердное лечение, — это не что иное, как современная аскетическая практика. Сам Будда пробовал такие аскетические практики, но отказался от них. Его совета стоит придерживаться.

Примечание: все имена, идентификационные характеристики и другие детали случаев в этой статье были изменены.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Подкаст «Йога и интегральная психология»: беседуют Евгений Пустошкин и Михаил Баранов

Серия подкастов Михаила Баранова «Йога в современном контексте» публикуется нами в сотрудничестве с журналом «Wild Yogi».

В этом выпуске подкаста «Йога в современном контексте» Михаил Баранов, преподаватель хатха-йоги и медитации, соучредитель центра «Йога 108», беседует с Евгением Пустошкиным, клиническим психологом, сооснователем журнала «Эрос и Космос», исследователем-практиком интегрального подхода Кена Уилбера.

Во время разговора обсуждаются такие вопросы, как:

  • что такое интегральная психология;
  • соотнесение интегрального подхода с различными видами и аспектами йоги;
  • осознанность и типы «духовного интеллекта»;
  • психотехники и трансформация психосоматического аппарата;
  • феномен тени и бессознательного «духовного избегания»;
  • межсубъективная коммуникация состояний сознания;
  • необходимость подбора разных методов саморазвития для разных типов личности.

Также есть возможность скачать подкаст в аудиоформате.

Фрагменты из подкаста

По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной»

«Интегральная психология» — это термин, который, если он реализуется и актуализируется в своей задумке, должен исчезнуть. По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной» психологией. Так что термин «интегральный» — это просто промежуточный этап.

Что значит интегральный? Целостный. Если самым простым языком рассказать: психология должна задействовать не только ум и рассматривать не только поведение, как мы видели в XX в., но и культурные какие-то аспекты, межличностные, социальные системы, экономические аспекты. А также в сознании: не только рациональный уровень, но и учитывать различные уровни сознания, в том числе и доличностные, и надличностные (трансперсональные).

Также спектр уровней развития есть во всех этих основных сферах. Есть четыре основных сферы: сознание; поведение или, допустим, организменная физиология; культурные и межличностные взаимодействия; и какие-то масштабные социально-системные и экономические взаимодействия. Все эти факторы необходимо учитывать; все они создают целостное событие. Любое событие можно рассмотреть с точки зрения этих разных перспектив.

Соответственно, интегральная психология, в самом широком смысле, это та психология, которая имеет это панорамное ви́дение и одномоментно осознаёт все эти разные объекты, условия, состояния, структуры, через которые проживает любой человек и человеческие сообщества.

* * *

То, что сегодня является для нас психотехикой, завтра становится частью или чертой нашего сознания

Что такое психотехника? Психотехника — это образец. Образец какого-то действия в сознании, внимании; направление этого внимания на что-то. И то, что сегодня является для нас психотехикой, позволяющей выйти в более расширенное состояние сознания или более высокие интеллектуальные способности, более высокие физические, соматические способности… сегодня это для нас какой-то образец практики, но завтра это часть или черта нашего сознания, — правильнее говорить, наверное (некоторые так говорят): психосоматического аппарата. Поэтому мы просто тренируем себя к тем способностям, которые будут частью нашей естественной жизни.

Такое объёмное, панорамное ви́дение, объёмный панорамный взгляд… и взгляд — это один из каналов восприятия, а можно ещё это мыслить как объёмное чувствование мира, то есть изнутри осмысление не только на интеллектуальном уровне, но и на сердечно-телесном уровне (это тоже эволюционирует, усложняется, утончается)… и для этого используются определённые психотехнические средства; точнее, не «определённые», а некоторые, разные, разнообразные человечеством были изобретены методы, позволяющие наше сознание, наше тело, наш организм привести в резонанс с этим камертоном, который даётся этим образцом или техникой.

В дальнейшем, когда вы осваиваете эту технику (допустим, через несколько лет этой практики), она становится частью сознания, как будто вы выращиваете у себя «новый орган созерцания». Этот орган становится структурой вашей личности, и вам это доступно уже не в пиковом опыте, когда вы себя «разогрели», а именно уже в повседневной практике. И вы уже в повседневности мыслите вот этим объёмным мировосприятием.

Михаил Баранов, Евгений Пустошкин (2019)

Михаил Баранов и Евгений Пустошкин в студии «Йога 108» (Москва). Автор фото: Татьяна Парфёнова

Формальным поводом для подготовки серии подкастов «Йога в современном контексте» является курс «Внутренние практики йоги», который планируется осенью 2020 года в Чирали, Турция (преподаватели курса — М. Баранов, И. Журавлёв, Е. Пустошкин).

Let’s block ads! (Why?)

Природа человека, природа будды: интервью с Джоном Уэлвудом

Интервью Тины Фосселла с Джоном Уэлвудом, посвящённое темам духовного избегания, привязанности и практики дхармы на Западе, было переведено на русский язык ещё в 2011 году. Спустя 8 лет мы решили вновь оживить интерес к этому важному тексту и опубликовать его в журнале «Эрос и Космос» в обновлённой редакции и с художественными иллюстрациями, которые по нашей просьбе создала Анастасия Петрова. Оригинал интервью на английском языке вышел в журнале «Tricycle» весной 2011 года. Перевод выполнен по несокращённой версии текста, которую можно найти на сайте Джона Уэлвуда.

В 1980-е годы возникла фигура Джона Уэлвуда как новатора по изучению взаимоотношения между западной психотерапией и буддийской практикой. Он работал директором восточно-западной психологической программы в Калифорнийском институте интегральных исследований в Сан-Франциско, а также являлся ответственным редактором «Журнала трансперсональной психологии»1. Уэлвуд написал ряд статей и книг на тему отношений, психотерапии, сознания и личностного роста, включая бестселлер «Путешествие с сердцем». Предложенная им идея «духовного избегания» стала ключевой для того, как многие понимают опасности долгосрочной духовной практики. Психотерапевт Тина Фосселла обсудила с Уэлвудом то, каким образом эволюционировала концепция духовного избегания с тех пор, как он ввёл её тридцать лет назад2.

Тина Фосселла: Тридцать лет назад вы ввели термин «духовное избегание» («spiritual bypassing»). Не могли бы вы объяснить, что это такое, для тех, кто не знаком с этим понятием?

Джон Уэлвуд: Духовное избегание является термином, который я ввёл для описания процессов, наблюдаемых мною в буддийской общине, где я пребывал, а также в самом себе. Хотя большинство из нас искренне пытаются работать над собой, я заметил широко распространившуюся тенденцию использовать духовные идеи и практики для того, чтобы обойти или избежать встречи с неразрешёнными эмоциональными проблемами, психологическими ранами и непройденными вехами развития.

Когда мы при помощи духовности избегаем чего-либо, мы обычно используем цель пробуждения или освобождения для рационализации того, что я называю преждевременной трансценденцией (premature transcendence) — попытки возвыситься над сырой и мутной стороной нашей человечности прежде, чем мы полностью к ней обратились и примирились с нею. И в таком случае мы склонны использовать абсолютную истину для того, чтобы принижать или отрицать относительные человеческие потребности, чувства, психологические проблемы, сложности в отношениях и дефекты развития. Я вижу это как некий «производственный риск» духовного пути в том смысле, что духовность и вправду включает видение преодоления нашей текущей кармической ситуации.

Т.Ф.: Какого рода риск с этим связан?

Д.У.: Попытка выйти за пределы наших психологических и эмоциональных проблем путём уклонения от встречи с ними опасна. Она порождает изнуряющий разрыв между буддой и человеком внутри нас. Также она ведёт к концептуальному, одностороннему пониманию духовности, в котором один полюс жизни возвышается за счёт его противоположности: абсолютная истина предпочитается относительной истине, неличностное — личностному, пустотное — форме, трансценденция — воплощению, а отчуждение — чувствованию. Можно, например, пытаться практиковать непривязанность через отрицание своей потребности в любви, но это приводит лишь к тому, что данная потребность вытесняется в подполье, так что она зачастую бессознательно и импульсивно отыгрывается скрытым, а также, вероятно, и вредным образом.

Т.Ф.: Это может объяснить проблематичность, наблюдающуюся в наших общинах-сангхах?

Д.У.: Именно так. Не составляет труда односторонним образом использовать истину пустоты: «Мысли и чувства пустотны, простая игра сансарических видений, так что не стоит уделять им внимания. Воспринимайте их природу как пустотную и просто преодолевайте их на месте». В пространстве практики это может быть ценным советом. Но в жизненных ситуациях те же самые слова могут также использоваться и для подавления или отрицания чувств или забот, которые требуют нашего внимания. Я многократно наблюдал такие ситуации.

Т.Ф.: Что более всего интересует вас сегодня в духовном избегании?

Д.У.: Мне интересно то, какую роль оно играет в отношениях, где духовное избегание зачастую наносит наихудший урон. Если бы вы были йогином в пещере, на годы погружающимся в одиночный ретрит, ваши психологические раны, возможно, не проявлялись бы столь выраженным образом, ведь вы могли бы всецело сосредоточиться на своей практике в среде, которая не усугубляет ваши, связанные с отношениями, раны. Именно в отношениях наши неразрешённые психологические проблемы склонны проявляться наиболее интенсивно. Это оттого, что психологические раны всегда гнездятся в отношениях: они формируются в пределах и посредством наших отношений с ранними опекунами.

Психологические раны всегда гнездятся в отношениях

Базовая человеческая рана, преобладающая в современном мире, формируется вокруг ощущения, что мы нелюбимы или нас не любят в той степени, в какой мы заслуживаем. Неадекватная любовь или сопребывание шокируют и травмируют развитие ребёнка и его весьма чувствительной нервной системы. И как только мы интернализируем то, как нас воспитывали, наша способность ценить себя, которая также является основанием для того, чтобы ценить других, становится ущербной. Я называю это «раной отношений» или «раной сердца».

Т.Ф.: Да, это нечто, с чем мы все знакомы.

Д.У.: В западной психологии есть целый корпус исследований и научных данных, показывающих, насколько сильное влияние на каждый аспект человеческого развития оказывают привязывание («bonding») и любящее сопребывание («loving attunement») — известные под термином «безопасная привязанность». Безопасная привязанность оказывает невероятное влияние на многие измерения нашей жизни, благополучия и способности эффективно функционировать в мире: на то, как формируется наш мозг; на то, насколько хорошо функционируют наша эндокринная и иммунная системы; на то, как мы взаимодействуем со своими эмоциями; на то, насколько мы склонны испытывать депрессию; на то, каким образом наша нервная система функционирует и адаптируется к стрессу; и на то, как мы относимся к другим.

В отличие от коренных культур традиционной Азии современное воспитание детей приводит к тому, что большинство людей страдает от симптомов небезопасной привязанности: ненависть к себе, избегание телесности, недостаточная «заземлённость», хроническая неуверенность в себе и тревога, гиперреактивный ум, недостаток базового доверия и глубинное ощущение внутренней дефицитарности. Так, большинство из нас страдают от крайней степени отсоединённости и отчуждения, которая не была характерна для предшествующих эпох, — от общества, общины, семьи, старших поколений, природы, религии, традиции, нашего тела, наших чувств и нашей человечности как таковой.

Т.Ф.: И какое значение это имеет для того, как мы практикуем дхарму?

Д.У.: Многие из нас — включая и меня — изначально обращаются к дхарме, по крайней мере отчасти, как способу попытаться преодолеть боль наших психологических и связанных с отношениями ран. И всё же мы нередко отрицаем или сохраняем бессознательность относительно природы или глубины этих ран. Мы знаем лишь, что что-то не так, и мы хотим быть свободны от страдания.

Т.Ф.: Мы можем обращаться к дхарме из пространства ранимости, о котором мы даже не знаем?

Д.У.: Да. Мы обращаемся к дхарме, чтобы лучше себя ощущать, но затем мы невольно начинаем использовать духовную практику для подмены наших психологических потребностей.

Т.Ф.: Итак, каким образом наши психологические раны влияют на духовную практику?

Д.У.: Бытие хорошим духовным практиком может стать тем, что я называю компенсаторной идентичностью, которая прикрывает и защищает от системообразующей дефицитарной (или ущербной) идентичности, в которой мы ощущаем неприязнь к себе, чувствуем, что мы недостаточно хороши или что нам фундаментально чего-то не хватает. Затем, хотя мы и можем прилежно практиковать, наша духовная практика может использоваться во имя отрицания и защиты. И, когда духовная практика используется для избегания проблемных зон нашей реальной человеческой жизни, она подразделяется в отдельный участок нашей жизни, оставаясь не интегрированной с нашим общим функционированием.

Т.Ф.: Можете ли вы привести ещё примеры того, как это проявляется у западных практиков?

Д.У.: В моей психотерапевтической практике я часто работаю с учениками дхармы, которые занимались духовной практикой в течение многих десятилетий. Я уважаю то, насколько практика была для них полезной. И всё же, невзирая на их искренность как практиков, то, что они практикуют, не полностью пронизывает их жизнь. Они ищут психологической помощи потому, что их раны не заживают и они не развиваются в полной мере в аспекте эмоциональных/межличностных/внутриличностных отношений, и они могут импульсивно отыгрывать свои раны довольно деструктивными способами.

Обычное проявление: говорить возвышенным языком о фундаментальной благостности и неотъемлемом совершенстве нашей истинной природы, но затем испытывать трудности в том, чтобы доверять ей, когда задеваются психологические раны. Зачастую ученики дхармы, выработавшие доброту и сострадательность к другим, жестоки к себе за несоответствие своим духовным идеалам, в результате их духовная практика становится сухой и безжизненной. Или служение другим становится неким долгом или же способом улучшить самооценку. Другие могут бессознательно использовать свою духовную проницательность для того, чтобы подпитывать свою нарциссическую раздутость (inflation), обесценивать других или же использовать их в манипулятивных целях.

Люди, склонные к депрессивным переживаниям, которые, возможно, выросли в условиях недостатка любящего сопребывания в детстве и, как следствие, испытывают трудность в том, чтобы ценить себя, могут использовать учения об отсутствии субстанциональности у «я» для укрепления чувства собственной сдутости (deflation). Они не только плохо к себе относятся, но ещё и считают, что их ранимость относительно этого обстоятельства есть ещё одна ошибка — разновидность фиксации на себе, та самая антитеза дхарме, — что ещё более закрепляет их стыд или вину. Тем самым они оказываются в ловушке болезненной борьбы с самими собой, тем собой, которого они пытаются деконструировать.

Сангха часто становится амфитеатром для отыгрывания людьми своих неразрешённых семейных проблем. Легко спроецировать что-то на наставников или учителей, воспринимать их в качестве родительских фигур, а затем пытаться выиграть их любовь или бунтовать против них. Довольно обычен перенос соперничества сиблингов (братьев и сестёр) на отношения в общине, а также соперничество с другими участниками общины относительно того, кто же является фаворитом учителя.

Медитация тоже часто используется для избегания дискомфортных ощущений и неразрешённых жизненных ситуаций. Те, кто пребывает в состоянии отрицания своих личных чувств и ран, могут использовать медитацию для закрепления склонности к холодности, невовлечённости и межличностной дистанции. Они приходят в замешательство, когда необходимо напрямую соприкоснуться с чувствами или прозрачно выразить свою личность. Необходимость встретиться со своей ранимостью, эмоциональной зависимостью или базовой потребностью в любви может восприниматься как нечто угрожающее.

Я часто наблюдал, как попытки оставаться непривязанными используются людьми ради отчуждения от своих человеческих и эмоциональных уязвимостей. На деле отождествление себя с образом духовного практика превращается в способ избежать глубины личностного вовлечения с другими, которое может вызвать к жизни старые раны и томления по любви. Мучительно наблюдать, когда кто-нибудь сохраняет позицию отчуждения в то время, как в глубине своей они изголодались по положительному переживанию привязывания и взаимосвязи.

Т.Ф.: Так как же мы можем примирить идеал непривязанности с потребностью человека в привязанности?

Д.У.: Это хороший вопрос. Если буддизму предстоит полноценно освоиться в западной душе, на мой взгляд, ему требуется лучше познакомиться с динамикой западной души, психики, которая весьма отлична от азиатской психики. Нам нужна более широкая перспектива, которая может признать и включить два отличающихся пути человеческого развития — то, что мы могли бы назвать взрослением и пробуждением, исцелением и освобождением, становлением по-настоящему человечной личностью и преодолением личностного вообще. Мы не просто люди, стремящиеся стать буддами, но мы также и будды, пробуждающиеся в человеческой форме, учащиеся тому, как полноценно стать людьми. И эти два пути развития могут взаимно обогатить друг друга.

Мы не просто люди, стремящиеся стать буддами, но мы также и будды, учащиеся тому, как полноценно стать людьми

Тогда как плодом практики дхармы является пробуждение, плодом становления полноценно развитой личностью является способность вовлекаться во взаимоотношения «я — ты» с другими. Это значит рисковать быть полностью открытыми и прозрачными по отношению к другим, вместе с тем ценя и интересуясь тем, что они переживают и как они отличаются от вас самих. Способность к открытому самовыражению и глубинному сопребыванию достаточно редка в этом мире. Особенно её сложно проявить, если в сфере отношений у вас зияют раны.

Если вкратце, дхарма слишком часто используется как повод отрицать нашу человеческую сторону. Как одному западному учителю дзен, у которого взяла интервью «The New York Times», посоветовал один из его наставников: «То, что вам нужно сделать, это отринуть все человеческие чувства». Когда он десятилетия спустя начал проходить процесс психотерапии, он осознал, что это был бездарный совет, и ему потребовались десятилетия, чтобы понять это.

Но если мы сохраним перспективу, которая включает два пути развития, тогда мы не будем использовать абсолютную истину, чтобы обесценивать относительную истину. Вместо логики по типу «или/или»: «Ваши чувства пустотны, так что просто отбросьте их», — мы могли бы прибегнуть к подходу по типу «и/и»: «Чувства пустотны, и иногда нам нужно внимательно к ним отнестись». В свете абсолютной истины личные потребности несущественны, подобно миражу, и фиксация на них приводит к страданию. Да, и в то же время, если возникает относительная потребность, простое отбрасывание её может породить дальнейшие проблемы. С точки зрения относительной истины ясное понимание того, где вы пребываете и что вам нужно, есть один из наиболее значимых принципов здорового общения в межличностных отношениях.

Великий парадокс бытия как человеком, так и буддой состоит в том, что мы и зависимы, и независимы. Часть нас всецело зависит от других людей во всём — от еды и одежды до любви, сововлечённости, вдохновения и помощи в нашем развитии. Хотя наша природа будды независима — абсолютная истина, — наше человеческое воплощение зависимо — относительная истина.

Конечно же, в глубочайшем смысле абсолютное и относительное всецело взаимопереплетены и не могут быть разъединены: чем больше мы постигаем абсолютную открытость того, кто мы есть, тем более глубинно мы признаём свою относительную взаимосвязанность со всеми существами.

Т.Ф.: Стало быть, мы можем быть одновременно и привязаны, и непривязаны?

Д.У.: Так и есть. Непривязанность есть учение о вашей абсолютной природе. Наша природа будды всецело и неотъемлемо непривязана. Привязанность в буддийском смысле имеет негативное значение цепляния. Будучи свободной и открытой, наша природа будды не нуждается в привязывании.

И всё же, чтобы стать здоровым человеком, нам необходима основа в виде безопасной привязанности в позитивном, психологическом смысле и значении термина: близкие эмоциональные связи с другими людьми, которые поддерживают сововлечённость, укоренённость в телесности и благополучие. Как писал натуралист Джон Мьюр: «Когда мы пытаемся взять нечто обособленным образом, мы обнаруживаем, что оно крепко связано тысячами незримых нитей, которые невозможно разорвать, со всем во вселенной». Сходным образом, кисть не может функционировать, если она не присоединена к руке, — это привязанность в положительном смысле. Мы взаимосвязаны, взаимововлечены и взаимозависимы со всем во вселенной. На человеческом плане мы не можем избежать того, чтобы в той или иной степени быть привязанными к близким нам людям.

Посему естественно испытывать глубокое горе, когда мы теряем кого-то нам близкого. Когда Чогьям Трунгпа Ринпоче посетил заупокойную службу по своему близкому другу и коллеге Судзуки Роси, он издал пронзительный крик и открыто разрыдался. Он признавал свою близкую взаимосвязь с Судзуки Роси, и было прекрасно, что он позволил своим чувствам проявиться таким образом.

Поскольку невозможно вообще избежать привязанности к другим, вопрос встаёт следующим образом: «Вовлечены ли мы в здоровую или нездоровую привязанность?» В психологическом смысле нездоровой является небезопасная привязанность, поскольку она ведёт либо к страху близкого личного контакта, либо же к навязчивости в его отношении. Интересно, что люди, вырастающие с безопасной привязанностью, демонстрируют большее доверие, что приводит к тому, что они менее склонны к цеплянию за других. Возможно, мы могли бы назвать это «непривязанной привязанностью».

Боюсь, то, что практикуется многими западными буддистами в сфере отношений, есть не непривязанность, а избегание привязанности. Избегание привязанности, однако, не есть свобода от привязанности. Это всё ещё разновидность цепляния — цепляния к отрицанию потребностей в человеческой привязанности, которое возникает из-за недоверия к тому, что любовь может служить надёжной опорой.

Т.Ф.: Стало быть, избегание потребностей в привязанности есть ещё одна форма привязанности.

Д.У.: Да. В области психологии развития, известной как «теория привязанности», одна из форм небезопасной привязанности называется «избегающей привязанностью». Избегающий стиль привязанности развивается в детях, чьи родители постоянно были эмоционально недоступны. Посему такие дети учатся заботиться о себе и не требовать ничего от других. Это их адаптивная стратегия, которая разумна и полезна. Очевидно, если ваши потребности не удовлетворяются, слишком болезненно их ощущать. Лучше отвернуться от них и «делать всё самому» — выработать отчуждённую компенсаторную идентичность.

Т.Ф.: Мы, таким образом, наблюдаем тенденцию прибегать к буддийским идеям для того, чтобы оправдать отрицание естественного стремления к связям и привязыванию?

Д.У.: Да. Многим из нас, кого привлекает буддизм, в первую очередь свойственны избегающие типы привязанности. Когда мы знакомимся с учением о непривязанности, мы думаем: «О, звучит знакомо. Мне достаточно уютно в этом учении». Тем самым верная дхарма начинает служить подпоркой для наших защит.

Но я хочу быть предельно ясным в том, что я не пытаюсь кого-либо паталогизировать. Всё это есть нечто, требующее понимания с добротой и сострадательностью. Это один из путей, как мы можем совладать с раной сердца. Отсутствие потребности в людях позволяет выжить и справиться с эмоциональным опустошением. Но позднее, во взрослый период, избегающий тип привязанности испытывает сложности в развитии глубоких взаимоотношений с другими, что может привести к глубокому ощущению изолированности и отчуждения, представляющему собой мучительное состояние.

Т.Ф.: Что происходит в общине сангхи, где большинству людей свойственен избегающий стиль привязанности в отношениях?

Д.У.: Избегающие типы склонны отрицать потребности других людей, потому что, представьте себе, они отрицают свои собственные потребности.

Т.Ф.: И что же тогда происходит?

Д.У.: А происходит то, что люди чувствуют оправданность неуважения к чувствам и потребностям друг друга. Неудивительно, что «потребность» становится грязным словечком во многих духовных сообществах.

Т.Ф.: И люди скованно себя чувствуют, когда надо выразить, что они хотят.

Д.У.: Верно. Вы не говорите, что вы хотите, потому что вы не хотите, чтобы вас воспринимали как нуждающегося. Вы пытаетесь быть непривязаны. Но это всё равно, что неспелому плоду пытаться преждевременно отсоединиться от ветви и упасть на землю вместо того, чтобы постепенно созреть до стадии, когда он естественно становится готовым к тому, чтобы отпустить ветвь.

Вопрос практиков дхармы состоит в том, как созреть для того, чтобы естественно прийти к готовности отпустить привязанность к себе, подобно тому, как созревший плод естественно отпускает ветвь и падает на землю. Наши дхармические практики мудрости и сострадания, определённо, помогут с этим созреванием. Но если мы используем свою практику для избегания чувствующей стороны жизни, тогда она остановит процесс созревания вместо того, чтобы его поддержать.

Т.Ф.: Становление полноценным человеком. Именно это вы имеете в виду под «созреванием»?

Д.У.: Да, становление настоящим человеком через честную работу с проблемами в сфере эмоциональных, психологических и межличностных отношений, которые удерживают нас от того, чтобы полностью присутствовать в своей человечности. Быть настоящей личностью означает относиться к себе и другим открытым и прозрачным способом.

Если есть большой разрыв между нашей практикой и нашей человечностью, мы не созреваем. Наша практика может приносить плоды, но не жизнь. И возникает определённая точка, по достижении которой этот разрыв становится очень мучителен.

Т.Ф.: Иными словами, вы утверждаете, что духовное избегание не только разлагает нашу практику дхармы, но также блокирует наше личное изобилие?

Д.У.: Да. Один из путей, каким образом оно блокирует изобилие, лежит в превращении духовных учений в предписания, что ты должен делать, как ты должен думать, как ты должен говорить, как ты должен чувствовать. Тогда наша духовная практика захватывается тем, что я называю «духовное суперэго» — голос, который нашёптывает «долженствования» нам на ухо. Это большое препятствие для созревания, ведь оно питает наше чувство дефицитарности.

Один индийский учитель, Свами Праджнянпад, чьими трудами я восхищаюсь, сказал, что «идеализм есть акт насилия». Попытки жить в соответствии с идеалом вместо того, чтобы аутентично пребывать там, где вы есть, могут стать разновидностью внутреннего насилия, когда оно разрывает вас надвое и противопоставляет одну часть другой. Когда мы используем духовную практику, чтобы «быть хорошими», и отрицаем лежащее в основе ощущение дефицитарности и ущербности, тогда она превращается в нечто вроде крестового похода.

Т.Ф.: Значит отрицание того, как ты себя чувствуешь, может привести к опасным последствиям.

Д.У.: Так. И если этос духовной организации ведёт к отрицанию ваших чувств или потребностей в отношениях, это может привести к большим проблемам в общении, — это если сказать очень осторожно. Не служит это и хорошим основанием для брака, если один из партнёров или оба партнёра отрицают эмоциональные потребности. Так что неудивительно, что буддийские организации и жизнь в браке нередко оказываются столь же дисфункциональны в межличностном плане, как и небуддийские. Маршалл Розенберг учит тому, что честное и открытое выражение и выслушивание чувств и потребностей формирует базис для ненасильственного разрешения межличностных конфликтов, и я полностью с ним согласен.

С моей точки зрения как экзистенциального психолога, чувство есть форма интеллекта, разума. Это прямой, целостный, интуитивный способ тела познавать и отвечать. Оно очень сонастроено и разумно. И также оно учитывает множество факторов, все одновременно, в отличие от нашего понятийного разума, который в отдельный промежуток времени способен обрабатывать только одну вещь. В отличие от эмоциональности, которая является реактивностью, направленной вовне, чувство нередко помогает вам связаться с глубинными внутренними истинами. К сожалению, традиционный буддизм не делает чётких разграничений между чувствами и эмоциями, а посему есть тенденция их смешивать как нечто сансарическое и требующее преодоления.

Т.Ф.: На каком-то уровне присутствует тенденция недооценивать необходимость серьёзного отношения к чувствам, как, например, в случае избегания исследования того, что же происходит внутри нас, когда нас задевают наши партнёры.

Д.У.: Да. Истина состоит в том, что большинство из нас ничто в жизни настолько не задевает, как процессы в романтических отношениях. Посему, если мы прибегаем к духовному избеганию в попытке избежать встречи со своими ранами, полученными в отношениях, мы упускаем необычайную сферу практики. Практика отношений помогает нам развить сострадание «в окопах», там, где наши раны затрагиваются более всего.

И в дополнение к состраданию нам необходимо развить сопребывание: способность видеть и чувствовать то, через что проходит другой человек, — то, что мы могли бы назвать «точной эмпатией». Сопребывание основополагающе для взаимосвязи «я — ты», но оно возможно, только если мы можем сперва сопребывать с самими собой и отслеживать, через что мы проходим.

Т.Ф.: Какого рода инструменты или методы вы нашли эффективными для проработки трудных чувств и проблем в отношениях?

Д.У.: Я разработал процесс, который назвал «безусловным присутствием», который включает соединение, позволение, открытие и даже отдачу всему, что мы переживаем. Этот процесс вырос из моей практики ваджраяны и дзогчен, а также из моего психологического образования. Он предполагает, что всё, что мы переживаем, даже наихудшие сансарические явления, имеет свою мудрость. Если мы полностью и напрямую встретимся с нашим переживанием, мы можем начать открывать эту мудрость и отличать её от искажённых форм её проявления.

Если мы полностью и напрямую встретимся с нашим переживанием, мы можем начать открывать мудрость

К примеру, если мы глубоко погрузимся в переживание раздутия эго, мы можем обнаружить в его основе более достоверное влечение — то, что это способ раненого попытаться объявить о своей доброте, напомнить нам и утвердиться в том, что мы в основе своей хорошие люди. Аналогично этому в сердце всех наитемнейших человеческих переживаний таится зерно мудрости, которое, будучи раскрыто, может помочь в направлении свободы.

Т.Ф.: Можете ли вы подробнее остановиться на своём психологическом методе?

Д.У.: Я помогаю людям в глубинном изучении ощущаемого ими опыта и в том, чтобы позволять ему постепенно себя раскрывать и разворачиваться, шаг за шагом. Я называю это «отслеживанием и распаковыванием»: ты отслеживаешь процесс текущего переживания, внимательно за ним следуешь и смотришь, куда он приводит. И ты распаковываешь убеждения, идентичности и чувства, которые находятся на подсознательном или имплицитном уровне того, что ты переживаешь. Когда мы таким образом вводим сознавание в наше переживание, это всё равно, что распутать клубок ниток: различные узлы постепенно открываются взору и распутываются один за одним.

В результате мы обнаруживаем, что способны присутствовать в тех местах, где ранее мы отсутствовали и отчуждались от своего опыта. Посредством обращения к частям нас самих, которые нуждаются в нашей помощи, мы развиваем интимное, воплощённое внутреннее сопребывание с самими собой, которое помогает нам легче соотнестись с другими, когда они в чём-то застревают.

Я обнаружил, что, когда люди вовлекаются как в психологическую, так и медитативную практику, они дополняют друг друга взаимовыгодным, синергичным образом. Вместе они открывают путешествие, которое приводит и к исцелению, и к пробуждению. Иногда первый способ работы более уместен для данной конкретной ситуации в нашей жизни, иногда второй.

На этот подход меня вдохновляют слова 17-го Гьялва Кармапы, который выдвинул положение о том, что нам необходимо опираться на любое учение или метод, который может помочь сознающим существам, неважно, является ли он секулярным или религиозным, буддийским или небуддийским. Он столь глубоко развивает эту мысль, что даже утверждает: если ты оказываешься неспособен задействовать методы, которые уместны в конкретной ситуации, просто потому, что они не подчиняются буддийской философии, то ты, на самом деле, нарушаешь свой долг бодхисаттвы.

Т.Ф.: Стало быть, всё имеет отношение к состраданию.

Д.У.: Да. Слово «com-passion» («со-страдание») буквально означает «сочувствие» («feeling with»). Невозможно сострадать, если вы не готовы сперва чувствовать то, что чувствуете. Это открывает определённую обнажённость и нежность, — то, что Трунгпа Ринпоче называл «местом мягкости», являющимся зерном бодхичитты.

Т.Ф.: Оно ранимо.

Д.У.: Да. Это признак того, что ты приближаешься к бодхичитте. Ещё эта обнажённость оказывает очень смиряющее влияние. Даже если мы занимались духовной практикой в течение десятилетий, мы всё ещё можем обнаружить в себе эти большие, нетронутые, смущающие чувства, — возможно, из глубокого резервуара печали или беспомощности. Но если мы способны признавать эти чувства и открыто обнажаться пред ними, мы движемся вперёд, в направлении всё большей открытости, таким образом, что она воплощается в нашей человечности. Мы созреваем, становясь настоящей личностью, через то, что учимся давать пространство полному спектру переживаний, через которые мы проходим.

Т.Ф.: Как понять, когда ты потворствуешь или застреваешь в чувствах?

Д.У.: Вопрос этот возникает всегда. Застревать в чувствах — значит застревать в фиксации, вновь и вновь питаемой историями, раскручивающимися в твоём уме. Безусловное присутствие, напротив, происходит в открытом обнажении для чувства, вместо того, чтобы попадать в ловушку историй о данном чувстве.

Т.Ф.: Не придумывать историю вокруг чувства.

Д.У.: Например, если речь идёт о чувстве печали, застревание может состоять в фиксации на истории о «бедном мне», а не прямом переживании реальной грусти, что может позволить её развеять.

Посему погружение в чувства может звучать как потворство, но я могу сказать, что желание встретить своё переживание открыто есть форма бесстрашия. Трунгпа Ринпоче обучал тому, что бесстрашие есть готовность встретиться со своим страхом и чувствовать его. Мы могли бы развить идею, сказав, что бесстрашие есть готовность встретиться лицом к лицу, вовлечь, открыть пространство, приветствовать, позволить, раскрыться, примириться со всем, что мы переживаем. На самом деле, довольно храбрым поступком является признание, ощущение и открытость по отношению к потребности, к примеру, в здоровой привязанности и взаимосвязи, особенно когда вы были ранены в отношениях. Потворствовать, с другой стороны, значит фиксироваться на потребности и быть в её власти.

Т.Ф.: Это приносит определённую свободу.

Д.У.: Да, относительную свободу «я готов чувствовать всё, что я чувствую. Я готов переживать всё, что я переживаю». Иногда я называю это «прикладным присутствием» («applied presence») — применением присутствия, которое мы открыли через медитацию, к нашему чувственному опыту.

Т.Ф.: В нашей постмедитационной практике.

Д.У.: Именно. Это помогает интегрировать постижение пустоты — как полной открытости — в нашу жизнь. При духовном избегании пустотность не интегрируется с нашим ощущением жизни. Она может превратиться в личную сухость, при которой мы в действительности не можем себя ощущать.

Т.Ф.: Что могло бы помочь нашим общинам сангхи в развитии более эмоционально честными путями?

Д.У.: Нам нужно работать над отношениями. Иначе полученные нами в отношениях раны будут бессознательно отыгрываться в сангхе. Мы должны признать, что всё, на что мы реагируем в других, есть отражение чего-то, с чем мы не встречаемся или что мы не признаём в нас самих. Эти бессознательные проекции и реакции всегда импульсивно отыгрываются во внешнем пространстве групп.

Например, если я неспособен принять ответственность за свои потребности, то я буду склонен отрицать потребности других людей и рассматривать их как угрозу, поскольку то, что они нуждаются в удовлетворении потребностей, подсознательно напоминает мне о моих собственных отвергнутых потребностях. И я буду осуждать других, прибегать к некоторого рода «логике дхармы» для того, чтобы показать, что они неправы, или чтобы возвысить себя над ними.

Т.Ф.: Стало быть, людям требуется заниматься своей личностной работой?

Д.У.: В совокупности со своей духовной практикой. К сожалению, нелегко найти психотерапевтов, которые работают с присутствующим телесно-ориентированным переживанием, а не концептуальными интерпретациями. Вероятно, в западных общинах дхармы нам нужно разработать какие-то простые пути для того, чтобы помочь людям прорабатывать свой личностный материал.

Т.Ф.: Каким образом мы можем стать более сознательны в наших сангхах?

Д.У.: Мы можем начать с признания факта, что духовные общины подвергаются той же групповой динамике, что и любая группа. Сермяжная правда состоит в том, что духовная практика зачастую не исцеляет глубокие раны в сфере любви, не переводится в искусную коммуникацию или межличностное сопребывание.

Я считаю, что отношения есть передовой край человеческой эволюции в настоящий исторический период. Хотя человечество открыло просветление тысячелетия назад, мы всё ещё не осветили доскональным образом область межличностных взаимоотношений. Проявления групповой динамики вызывают особенные сложности, ведь они неизбежно затрагивают людскую реактивность и раны в сфере отношений. Честное признание этого может помочь нам более искусно работать с трудностями общения в сангхе.

Т.Ф.: Каким образом мы могли бы работать с этим?

Д.У.: Осознание, что мы неизбежно проецируем свой бессознательный материал на других участников группы, может послужить хорошим началом. Нам также нужно научиться разговаривать друг с другом личностно и честно, опираясь на наше текущее переживание вместо повторения учений о том, что, как мы считаем, нам следует переживать. И есть потребность в том, что Тхить Нят Хань называет «глубинным вслушиванием», построенном на научении вслушиванию в наш собственный опыт. Вслушивание есть сакральная активность — разновидность смирения, принятия, впускания. Нам нужно осознать это как часть своей духовной работы.

Т.Ф.: Тхить Нят Хань сказал, что любить — значит слушать.

Д.У.: Верно. Нам также нужно выработать необычайную толерантность и принятие по отношению к различным стилям воплощения дхармы. Иначе, если мы успокоимся на дхарме по типу «один размер подходит всем», мы будем обречены на бесконечное соревнование в форме «я святее, чем ты» и «кто кого перещеголяет».

Хотя все мы и чтим дхарму, каждый из нас будет иметь свой способ её воплощения и выражения. Как сказал Свами Праджнянпад: «Всё различно, ничто не отделено». Что ж, да здравствуют различия, это превосходно. Чествование индивидуальных различий внесёт серьёзный вклад в уменьшение столкновений внутри сангхи.

Т.Ф.: Последний вопрос о привязанности в отношениях: утверждаете ли вы, что для того, чтобы быть поистине непривязанным, необходимо сначала стать привязанным?

Д.У.: В контексте человеческой эволюции непривязанность есть продвинутое учение. Я продвигаю идею, что нам необходимо быть способными образовывать удовлетворяющие человеческие привязанности прежде, нежели откроется возможность для настоящей непривязанности. В противном случае тот, кто страдает от небезопасной привязанности, скорее всего, спутает непривязанность с поведением, обусловленным избегающей привязанностью. Для избегающих типов привязанность, на самом деле, есть нечто угрожающее и страшное. Посему исцеление для избегающих типов включит выработку готовности и способности чувствовать свои потребности в человеческой взаимосвязи вместо их духовного избегания. Как только сие произойдёт, тогда непривязанность возымеет больший смысл.

Мастер дзогчен Чагдуд Тулку в поздние годы жизни сделал потрясающее заявление о связи между привязанностью и непривязанностью. Он сказал: «Люди нередко спрашивают меня, есть ли у лам привязанности? Не знаю, как другие ламы могли бы ответить на этот вопрос, но я должен ответить утвердительно. Я признаю, что мои ученики, моя семья, моя страна не имеют изначальной реальности… [Здесь он сообщает абсолютную истину.] И всё же я остаюсь глубоко к ним привязан. [Здесь он сообщает относительную истину.] Я признаю, что моя привязанность не имеет изначальной реальности. [Абсолютная истина.] И всё же я не могу отрицать своего переживания этой привязанности. [Относительная истина.]»

И он завершает высказывание следующим утверждением: «Всё равно, зная пустотную природу привязанности, я знаю, что моя мотивация служить во благо сознающих существ должна превзойти это знание».

Я считаю, что это прекрасная формулировка непривязанной привязанности и подхода по типу «и/и». Она воссоединяет абсолютную и относительную истины, насколько возможно располагая их в широчайшем контексте. Всё включено.

Вот чего подчас недостаёт общинам дхармы: признания и принятия нашей человечности вместе со стремлением выйти за пределы себя. Объединение этих двух аспектов может быть чрезвычайно плодотворным.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)