анатман

Учение о «Я» и личности в классическом индийском буддизме

Продолжая осмысление индийского философского спора об атмане и анатмане, мы делимся с читателями статьёй Евгения Алексеевича Торчинова (1956 – 2003), которая посвящена тщательному разбору важнейшей буддийской доктрины анатмавады. Текст публикуется с разрешения вдовы Е. А. Торчинова Яны Мстиславовны Боевой1. Иллюстрации к материалу созданы Анастасией Петровой специально для журнала «Эрос и Космос».

Доктрина личности является важнейшей буддийской доктриной, известной обычно как учение о несуществовании индивидуального субстанциального простого и вечного «я», или души (атмана). Эта доктрина называется обычно на санскрите анатмавада. Это учение отличает буддизм как от большинства неиндийских религий, так и от других религий Индии (индуизм, джайнизм), признающих существование «я» (атман) и души (джива).

Почему буддизм отрицает существование вечного «я»? Отвечая на этот вопрос, мы сразу же сталкиваемся с отличием индийского мышления от европейского. Как хорошо известно, Кант считал веру в бессмертие души одним из постулатов нравственности. Буддизм, напротив, утверждает, что именно чувство «я» и возникающая из него привязанность к «я» есть источник всех прочих привязанностей, страстей и влечений, всего того, что образует клеши — омраченную аффективность, затягивающую живое существо в трясину сансарического существования. Какое же именно «я» отрицается буддизмом? Сразу отметим (это важно для рассмотрения некоторых дальнейших тем), что буддизм ничего не говорит об Атмане, описанном в Упанишадах, то есть об абсолютном субъекте, некоем высшем надличностном Я, едином для всех существ и в конечном итоге тождественном Абсолюту (Брахману). Этот Атман не признается и не отрицается буддизмом. О нем (по крайней мере, в ранних текстах) вообще ничего не говорится. Отрицается именно индивидуальное «я», личность как сущность, простая и вечная тождественная самой себе субстанция. Таковой буддизм не находит в нашем опыте и рассматривает ее как иллюзорный продукт ментального конструирования. Таким образом, фактически буддизмом отрицается то, что в брахманской и джайнской традициях получило название джива (душа) или пудгала (личность). Некоторые пассажи из ранних буддийских текстов об отсутствии души настолько напоминают соответствующие рассуждения Д. Юма из «Трактата о человеческой природе», что буддологи XIX века были потрясены тем обстоятельством, что подобного рода теории, бывшие на Западе частью скептической и, в конечном итоге, вольнодумной и даже антирелигиозной мысли, в буддизме помещены в сугубо религиозный контекст.

Но если такой сущности, как душа, нет, то что же такое личность? Буддисты отвечают, что личность есть только имя для обозначения соединенных в определенном порядке групп психофизических элементов. В знаменитом буддийском философском памятнике «Вопросы Милинды» (Милинда паньха) буддийский монах Нагасена беседует об этом с греко-индийским царем Милиндой (Менандром — первая половина II в. до н. э.) — после завоевания части Индии Александром Македонским в IV в. до н. э. там были созданы индо-эллинистические государства. Царь утверждает, что если буддисты считают, что души нет и что ни один из элементов психофизического состава человека, равно как и совокупность всех этих элементов, не являются личностью, то у буддистов получается, что никакой личности вовсе нет. Возражая царю, Нагасена указывает ему на колесницу и начинает спрашивать царя, что она такое — есть ли колеса колесница? Или может быть, кузов — колесница? Или не являются ли колесницей оглобли или какие-либо еще детали? На все эти вопросы царь дает отрицательный ответ. Тогда Нагасена спрашивает царя, не есть ли колесница все это вместе. Милинда снова дает отрицательный ответ, а это дает Нагасене возможность сказать, что в таком случае получается — никакой колесницы нет вовсе. Тогда царь возражает и говорит, что колесница суть только имя, призванное обозначить совокупность всех перечисленных частей и деталей. Этот ответ дает возможность Нагасене сказать, что точно также и личность суть только имя, обозначающее определенным образом упорядоченное единство пяти групп элементов опыта.

Личность суть только имя, обозначающее определенным образом упорядоченное единство пяти групп элементов опыта

Что же это за группы?

В буддийской традиции они называются пятью скандхами (панча скандха; слово «скандха» дословно означает «куча»). Это:

  1. группа чувственного (рупа), то есть всего, что мы могли бы отнести к области чувственно воспринимаемого и материального;
  2. группа чувствований (ощущение приятного, неприятного или нейтрального) — ведана;
  3. группа осознавания различий (круглое — квадратное; белое — черное и т. д.), а также формирования представлений и понятий — самджня;
  4. группа мотивирующих факторов — волений и побудительных импульсов (самскара); именно эта группа элементов ответственна за формирование кармы;
  5. и, наконец, сознание как таковое (виджняна).

Следует обратить внимание, что порядок перечисления скандх не случаен — он отражает порядок восприятия объекта и его освоения сознанием: вначале только сами чувственные данные, затем сопровождающее их чувство приятного или неприятного, затем формирование конкретного образа воспринятого объекта и оформление затем установки на влечение к воспринятому или отвращение к нему; все эти процессы сопровождаются участием в них сознания, которое присутствует даже на уровне восприятия.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что здесь в понятие «личность» включается и объектная область, воспринятая живым существом. Это обстоятельство очень важно для понимания специфики буддийского понимания личности. Как еще на заре XX века писал О. О. Розенберг, для буддийского мыслителя не существует отдельно «человека» и «солнца», а есть некое единое поле опыта — «человек, видящий солнце». Здесь солнце есть уже не внешний объект, пребывающий вне личности, а часть личности, включенная в нее через процесс восприятия. Это уже не «солнце в себе» (таковое буддистов интересует очень мало), а солнце, уже воспринятое человеком и ставшее посему частью его внутреннего мира, частью данной человеческой личности. Это не мир, в котором мы живем, а мир, который мы переживаем. К этой теме и вытекающим из нее последствиям мы еще будем неоднократно возвращаться в дальнейшем.

Но тут можно сказать, что пусть буддизм отрицает единую простую душу, но он все-таки признает некие субстанции, некие «кирпичики», из которых сложена личность; эти кирпичики и есть пять скандх.

Однако это совершенно не так: скандхи никоим образом не есть субстанции, они именно группы элементов, причем выделяемые достаточно условно и формально — реальны (и то по учению большинства буддийских школ только относительно) именно элементы, а не их группы — скандхи. И здесь мы подходим к одной из самых сложных и центральных тем буддийской философии — учению о дхармах, то есть к Абхидхарме (буддийской философской психологии; точнее, это и не философия и не психология, а именно Абхидхарма, но для нас понятнее всего будет, если мы объясним это слово через знакомое нам сочетание слов — «философская психология»). Теория дхарм настолько важна для буддизма, что один из своих главных трудов (книга впервые была опубликована в Англии) выдающийся российский буддолог академик Ф. И. Щербатской так и назвал — The Central Conception of Buddhism and the Meaning of the Word “Dharma” («Центральная концепция буддизма и значение слова “дхарма”»). К учению о дхармах — элементах, образующих группы (скандхи), в свою очередь формирующих то, что мы называем личностью, теперь и следует обратиться.

Кратко определим само понятие «дхарма», что, впрочем, очень трудно, и даже такой великий буддолог, как Ф. И. Щербатской, постарался избежать однозначного определения. Само это слово образовано от санскритского корня dhr — «держать». То есть дхарма — это «держатель», или «носитель». Держатель чего? Своего собственного качества. Таким образом, дхарма есть неделимый элемент нашего психофизического опыта, или элементарное психофизическое состояние. Можно ли счесть субстанцией дхарму? Опять-таки, нет, причем сразу в силу двух обстоятельств. Во-первых, согласно индийскому пониманию субстанции и субстанциальности, которого, например, придерживалась брахманистская школа ньяя, один из основных идейных оппонентов буддизма, субстанция всегда является носителем множества качеств, которые связаны с ней разными отношениями, тогда как в буддизме каждая дхарма несет лишь одно качество, свое собственное. Во-вторых, индийские субстанциалисты утверждали принципиальное отличие носителя (субстанции) и несомого (акциденции, качества), что выражалось в формуле дхарма — дхармин бхеда, где дхарма — несомое качество, а дхармин — его субстанциальный носитель. Буддизм же утверждает, что дхарма и дхармин тождественны, носитель и несомое им качество совпадают. Есть и третье принципиальное отличие: субстанции брахманистов, как правило, вечны, тогда как дхармы мгновенны. Но об этом подробнее мы поговорим позднее.

Говоря о дхармах, надо отметить и еще одно важное обстоятельство, на которое обратил пристальное внимание петербургский буддолог В. И. Рудой. Дело в том, что во многих (хотя не во всех) буддийских школах дхармы рассматриваются, с одной стороны, как дравья сат, то есть элементы, наделенные онтологическим статусом, реальные элементы, а с другой — как праджняпти сат, то есть как только мыслимые, или конвенциональные единицы языка описания опыта. То есть наш опыт конституируется дхармами, но сами дхармы мы также описываем в терминах дхарм. Здесь можно привести такой, правда несколько грубый, пример: наша речь состоит из слов, но слова мы описываем тоже при помощи слов. Эта особенность понимания буддистами дхарм приблизила их к разрешению так называемого парадокса психических процессов, который европейской психологией стал осознаваться только в XX столетии: мы всегда описываем сознание не в имманентных терминах (терминах, отражающих внутренне присущие ему самому свойства), а в терминах либо внешнего мира, либо другого сознания. Введя понятие дхармы в качестве как онтологически релевантного элемента сознания и опыта вообще и как элемента языка описания сознания (и опыта), буддисты по существу нашли один из вариантов имманентного сознанию языка его описания. В этом несомненный вклад буддизма в индийскую и мировую философию.

Таким образом, резюмируя выше сказанное, буддизм смотрит на личность как на только лишь имя, призванное обозначить структурно упорядоченную комбинацию пяти групп несубстанциальных и мгновенных элементарных психофизических состояний — дхарм. Это и есть достаточно строгая формулировка принципа анатмавады («без-я», «без-души»), точнее (по крайней мере, с точки зрения махаянского буддизма), одного из его двух аспектов — «бессущностности личности» (пудгала найратмья). Второй его аспект — «бессущностность дхарм» — мы рассмотрим в лекции, посвященной философским школам буддизма Махаяны, поскольку он признается не всеми буддистами, а только махаянистами.

Самыми ранними каноническими текстами Махаяны были праджня-парамитские (праджня-парамита — «совершенство премудрости» или «премудрость, переводящая на иной берег») сутры. История их появления приблизительно такова. Вначале появился базовый эталонный текст — Аштасахасрика праджня-парамита сутра («Сутра в восемь тысяч стихов — шлок»), содержащий все основные идеи, структурные особенности и терминологию этого типа буддийской литературы (I в. до н. э.). В течение последующих двух-трех веков появляется довольно много расширенных вариантов этой сутры под названиями «Праджня-парамита сутра в десять тысяч (двадцать пять тысяч, сто тысяч, пятьсот тысяч) шлок». Эти тексты никак по своему содержанию не отличались от «Аштасахасрики», разрастаясь в объеме за счет повествовательных деталей, описаний, повторов и т. п. Следующий этап формирования праджня-парамитской литературы — период создания своеобразных резюме, текстов, кратко обобщающих содержание больших сутр и выражающих как бы саму суть доктрины Запредельной Премудрости. Эти тексты кратки, лаконичны и чрезвычайно содержательны. Наиболее известны и даже знамениты два текста этого типа — «Ваджраччхедика праджня-парамита сутра» («Сутра о Запредельной премудрости, отсекающей [неведение] алмазным [мечом]», более известная в Европе под неточным названием «Алмазная сутра») и «Праджня-парамита хридая сутра» («Сутра сердца Запредельной Премудрости», или «Сутра сердца»; само название этого текста указывает на то, что он воплощает в себе самую суть, «сердце» праджня-парамиты). Они были исключительно популярны и авторитетны во всех странах распространения Махаяны, но в Китае и других странах Восточной Азии были наиболее почитаемы.

Каковы основные идеи праджня-парамитских сутр? Их можно обобщить следующим образом:

  1. Бессущностна не только личность (пудгала найратмья), но и образующие ее (равно, как и всю сферу опыта) элементарные психофизические состояния — дхармы (дхарма найратмья). Более того, наличие представления о самосущей единичности, или элементе, является источником всех заблуждений и корнем сансарического существования. Именно из соответствующего представления вытекают и все прочие ложные идеи — о вечном «я», душе, субстанциальной личности и другие.
  2. Пребывание живых существ в сансаре иллюзорно. В действительности, все живые существа являются Буддами и изначально пребывают в нирване. Только неведение порождает мираж сансарического существования. Эту истину постигает бодхисаттва, осознавая, что с точки зрения абсолютной истины спасать некого и не от чего. И, вместе с тем, руководствуясь этим знанием, он на уровне относительной истины стремится спасать эмпирически наличные живые существа. Для бодхисаттвы не существует представлений о «я», личности, душе и дхармах. Эти положения праджня-парамитских сутр были систематизированы в философии мадхьямаки (шуньявады), основателем которой был философ Нагарджуна (II – III вв. н. э.).

Наличие представления о самосущей единичности, или элементе, является источником всех заблуждений и корнем сансарического существования

Исходным пунктом для дискурса Нагарджуны является признание им принципа причинно-зависимого происхождения (пратитья самутпада) в качестве методологической основы правильного философствования. Для него этот принцип — важнейшее положение, имеющее общетеоретический смысл. Главный вывод Нагарджуны: все существует лишь постольку, поскольку является причинно обусловленным, и нет ничего (ни одной дхармы), что было бы не причинно обусловлено. А это означает, что ничто (ни одна дхарма) не обладает своебытием (свабхава), то есть нет такой сущности, которая бы самодовлела, которая существовала бы сама по себе в силу своей собственной природы. Раз это так, и все причинно обусловлено, никаких самосущих сущностей нет, ибо заимствованное бытие не есть подлинное бытие, подобно тому, как взятые в долг деньги не есть настоящее богатство: конечно, бедняк может взять в долг много золота и вести себя так, словно богат, но это будет лишь видимостью, кажимостью. Такой же кажимостью является и бытие чего бы то ни было. При этом цепь причинной обусловленности разомкнута: никакого абсолютного «заимодавца» (Бога, Абсолюта) нет, и явления бесконечно сами обусловливают существование друг друга.

Таким образом, все дхармы пусты, бессущностны и безопорны. Их главная и по существу единственная характеристика — это то, что они найратмья (бессамостны, бессущностны, «без “я”»). Таким образом, мадхьямака дополняет старую Абхидхарму Хинаяны: ее принцип пудгала найратмья («бессамостность личности») дополняется новым, а именно, принципом дхарма найратмья («бессамостность дхарм»). Теперь уже бессмысленно «различать дхармы» — они вполне «равностны» относительно друг друга (самата) в их пустотности. Поэтому и праджня не может пониматься более, как различающая мудрость; теперь это внесемиотичное постижение (интуирование) природы реальности, природы того, что поистине есть. Как говорится в «Сутре сердца праджня-парамиты»: «Для всех дхарм пустота — их [общий] сущностный признак. Они не рождаются и не гибнут, не загрязняются и не очищаются, не увеличиваются и не уменьшаются»; другими словами, единственный признак дхарм — отсутствие признака, безатрибутность дхарм и, следовательно, их несемиотичность, незнаковость и невербализуемость (невыразимость в слове) — анимитта. Все же, что семиотично, знаково, описываемо, вербализуемо — лишь видимость и кажимость, плод деятельности различающей мысли (викальпа) и ее конструкт (кальпана).

Более того, сама причинность, трансцендентальное условие пустотности сущего, сама по себе пуста и не суща. Пуста и сама пустота: она не есть некий метафизический принцип, наделенный собственной природой. Она есть лишь лишенность своебытия, или не обладание своебытием всеми феноменами. Именно поэтому «тот, кто создает особую позицию на основе учения о пустоте, находится в наихудшем заблуждении». Вместе с тем, шуньята есть татхата, пустота феноменов как их единственное сущностное свойство и есть то, что есть.

Шуньята есть татхата, пустота феноменов как их единственное сущностное свойство и есть то, что есть

Любая попытка создать адекватную реальности метафизическую систему или релевантную онтологию обречена на провал: думая, что мы описываем бытие, мы описываем лишь наши представления о бытии, созданные нашей различающей мыслью, положившей прежде всего субъект-объектную дихотомию как условие эмпирического познания. Вначале мы навешиваем на реальность ярлыки, а потом принимаемся изучать их, принимая их за саму реальность, или, другими словами, принимаем за луну палец, указывающий на луну (образ китайской даосской литературы, активно использовавшийся, однако, и китайскими буддистами).

Доказывая непригодность философских категорий (как буддийских философских школ, так и брахманистских) для описания реальности и создания адекватной онтологии, Нагарджуна применяет своеобразную отрицательную диалектику, получившую название «прасанга» («отрицательное аргументирование»). В «Мула мадхьямака кариках» Нагарджуна рассматривает и отвергает как нерелевантные такие категории, как причинность, движение, время, пространство, количество и ряд других.

Следующий шаг в развитии буддийского учения о личности был сделан философской школой йогачара (виджнянавада), основанной братьями Асангой и Васубандху на рубеже IV – V вв. н. э.

Еще раннебуддийская Абхидхарма учила об участии сознания в процессе восприятия с самого начала. Она выделяла шесть типов чувственного сознания: зрительное сознание, слуховое, обонятельное, осязательное, вкусовое и «умственное» (мановиджняна) — поскольку «ум» (манас) рассматривался также как воспринимающая способность (индрия), объектом (вишая) которой были «дхармы» (в данном случае, объекты, относившиеся Абхидхармой к «дхармовому элементу», дхарма дхату, то есть четырем скандхам за вычетом «материальной» рупа скандхи — см. лекцию 2). Однако раннюю Абхидхарму в отличие от йогачары не интересовал вопрос об источнике сознания. Поэтому она ограничивалась этими шестью видами сознания (точнее, шестивидным сознанием чувственных восприятий), которые вместе с шестью способностями восприятия — индриями (зрение — глаз, слух — ухо и т. д.) и шестью типами объектов восприятия — вишая (цветоформа, звук, запах и т. д.) образовывали классификацию дхарм по базам познания (восемнадцати дхату).

Йогачара не могла ограничиться такими классификациями. Поэтому ее создатели дополнили перечень видов сознания еще двумя типами. Ими были введены так называемые седьмое и восьмое сознания (поскольку типы сознания всегда перечисляются в текстах в определенной последовательности, их часто обозначают просто по порядковому номеру в этом списке): манас (клиштамановиджняна) и алая-виджняна.

Слово «клиштамановиджняна» означает «загрязненный», или «омраченный ум», но, как уже говорилось ранее, йогачарины обычно называют его просто «манасом», чему и мы также будем следовать далее. Его также называют «цепляющимся», или «хватающимся умом», поскольку именно манас образует тот центр эмпирической личности, который человек принимает за «я». Именно манас ответственен за возникновение иллюзии существования самостоятельной индивидуальности, отличной как от других индивидуальностей, так и от внешнего мира. Манас порождает активно заинтересованное отношение к внешнему миру, формируя чувства: «это я, а это другие люди», «это я, а это внешний мир», «это мое, а это не мое» и вытекающие из них многообразные по своим проявлениям привязанности, влечения и отторжения. Манас — корень всех форм эгоизма и эгоцентризма. Феноменологически манас также является осью, объединяющей все данные восприятий и все формы психической деятельности в единое целое, называемое «личностью».

Однако и манас не является коренным, или базовым сознанием, поскольку для него также существует нечто, воспринимаемое манасом в качестве Атмана — простого вечного субстанциального «я», или души. Это «нечто» и есть восьмое сознание — алая-виджняна (буквально: «сознание-сокровищница», «сознание-хранилище»).

Алая-виджняна, таким образом, является коренным сознанием (мула-виджняна), или, как говорят тибетцы, это есть «сознание — корень всего» (тиб. сем кюн жи / семс кюн гжи). Все остальные виды сознания (семивидное эмпирическое сознание) с их интенциональностью и содержаниями проистекают из алая-виджняны или, точнее, являются формами ее инобытия, ее превращенными формами (паринама). Но алая-виджняна никоим образом не Абсолют и не субстанция. Во-первых, как мы увидим позднее, алая-виджняна относится к уровню относительно реального, а не совершенно реального. Во-вторых, алая-виджняна представляет собой не покоящуюся, «пребывающую» субстанцию, а континуум, и тексты часто сравнивают ее с рекой или потоком. Естественно, что алая-виджняна, как и все, проистекшее из нее, непостоянна (анитья) и мгновенна. В-третьих, алая-виджнян неизмеримо много: каждое живое существо с переживаемым им миром сводится к «своей» алая-виджняне, которая сама предлежит субъектно-объектной дихотомии.

Как уже говорилось, само слово «алая-виджняна» означает «сознание-сокровищница». Но какие же «сокровища» хранятся в этом «вместилище»? Интересно, что согласно йогачаре, сама алая-виджняна вполне пассивна и ничего как таковая не производит, будучи своего рода текучей «оболочкой», «контейнером». Но в этом контейнере, как зерна в мешке (метафора оригинальных текстов), покоятся «семена» (биджа). Эти «семена» суть не что иное, как «энграммы», элементарные единицы информации, (в самом широком смысле этого слова), закладывающиеся в алая-виджняну с безначальных времен в процессе развертывания психического опыта субъекта. Все воспринятое и пережитое субъектом попадает в «сознание-сокровищницу» и хранится в ней в виде «семян» опыта. Но в надлежащий момент, определенный кармой существа, эти семена под воздействием присущей им так называемой силы, или энергии сознания (мати шакти), начинают «прорастать», то есть проецировать свои содержания вовне. В результате алая-виджняна полагает себя в виде эмпирического субъекта, с которым она себя и отождествляет («присваивает» его), и коррелирующего с ним мира чувственно воспринимаемых объектов. Понятно, что «костяком» эмпирического субъекта являются семь эмпирических форм сознания, в свою очередь представляющие собой превращенные формы базового сознания. В процессе восприятия в алая-виджняну закладываются новые семена — биджа, и весь процесс повторяется. При этом нельзя сказать, что было раньше — «курица или яйцо», то есть был ли первый акт проекцией «семян» или же закладыванием «семян» в «мешок» алая-виджняны в процессе восприятия. Этот вопрос абсолютно некорректен, поскольку эти процессы не имели никакого абсолютного начала, они безначальны.

Здесь уместен такой пример. Представим себе спящего человека, видящего сны. Его мозг — алая-виджняна. Этот мозг полагает свои содержания в виде эмпирического субъекта сновидения (то есть того «я», с которым отождествляет себя во сне спящий человек) и множества объектов, которые этот субъект принимает за реальные вещи объективного мира, хотя и он, и объекты представляют собой лишь проекции мозга спящего и сводятся к нему (при этом мозг как бы трансцендентен субъектно-объектной дихотомии сновидения). Но мы во сне, как правило, черпаем материал для сновидений из опыта бодрствования, а алая-виджняна получает материал для новых «порций» психического опыта исключительно из предшествующего психического опыта. То есть спящий из нашего примера всегда спит, черпая материал для своих сновидений из предыдущих сновидений.

Почему семена вообще проецируют свои содержания вовне? Здесь следует разъяснить еще один йогачаринский термин — васана. Это слово буквально означает искурение (например, курительной палочки) или источение аромата (цветком, надушенной женщиной). Обычный пример: мимо прошла надушенная женщина. Она уже ушла, но аромат ее духов еще разлит в воздухе. Таким образом, «васана» — это некое остаточное впечатление, привычка, склонность к определенному поведению. Например, представьте себе, что вы всегда ходите до станции метро одной и той же дорогой, но из-за ремонта ее перегородили, и вам надо изменить маршрут. Выходя из дома, вы знаете, что надо идти не налево, как всегда, а направо, но вы, тем не менее, каждый раз вначале по привычке поворачиваете налево. Вот это воздействие привычки и есть васана. Это слово по-разному переводилось на русский язык — «следы», «отпечатки», «следы-впечатления», «сила привычки» и т. д. Но, пожалуй, наиболее удачной попыткой перевода можно считать все же выражение «сила привычки» или «энергия привычки»; кстати, именно на этом варианте остановились многие китайские переводчики буддийских текстов (кит. си ци).

Йогачара полагает, что с безначальных времен в алая-виджняне накопилась васана (тенденция) к проецированию «семян» вовне. Таким образом, сознание всегда интенционально, однако сила васан определяет эту интенциональность исключительно как направленность вовне, устремленность к опредмечиванию и конструированию иллюзорной субъектно-объектной дихотомии, в основе которой лежит влечение и жажда обладания. Для достижения освобождения от сансарического существования, суть которого — страдание, йогину следует радикальным образом трансформировать сознание, полностью изменив его интенциональность. Этот поворот алая-виджняны от проецирования вовне к обращенности на себя самое получил название «поворота в [самом] основании» (ашрая паравритти). С него начинается долгий путь к обретению состояния Будды и окончательной нирване.

Прежде всего, йогину следует «опустошить» алая-виджняну от семян — носителей информации подобно тому, как из мешка высыпают зерно. Попутно преодолеваются васаны — сформировавшиеся с безначальных времен тенденции к проецированию содержимого алая-виджняны вовне. Тогда алая-виджняна оказывается направленной на самое себя. Теперь это чистое сознание, свободное от какой-либо дуальности и дихотомичности, вне субъектно-объектной оппозиции. Утратив свои различающие функции, алая-виджняна, собственно, перестает быть виджняной, сознанием. Теперь это чистая зеркальная мудрость, совершенный безобъектный гносис (джняна). На этом путь к нирване завершен. Однако следует отметить, что йогачарины как махаянисты не ограничивались хинаянским идеалом нирваны, сделав очень многое для разработки учения о бодхисаттвах и пути бодхисаттв. Именно йогачаринам принадлежит заслуга окончательного для традиции и максимально полного описания пути бодхисаттвы. Они же придали завершенность и махаянской доктрине Трех Тел Будды.

Как уже говорилось ранее, йогачарины признавали множественность алая-виджнян; каждое живое существо (грахака, эмпирический субъект) с переживаемым им миром объектов (грахья) сводится к «своей» алая-виджняне. Из этого следует, что каждое живое существо переживает свой собственный мир, отличный от миров других живых существ и лишь Будда в силу своего всеведения (сарваджнята) знает содержания сознания и миры всех существ. Отсюда следует вопрос, почему же миры, переживаемые всеми существами столь сходны, что могут рассматриваться как один и тот же мир. Ответ йогачары: в силу общности кармы, определяющей уровень развертывания сознания каждого типа существ (людей, животных и т. д.) и характер их тел как объективации их кармических плодов, к которым и «подстраивается» тип переживаемого ими «объективного» мира. Другими словами, поскольку все мы — люди, то и переживаемые нами миры есть «миры людей», все же различия между ними определены особенностями индивидуальной кармы. Как говорится в «Виджняптиматра сиддхи шастре», подобно тому, как свет многих ламп в одном помещении образует единое освещение, так и миры множества существ образуют единую согласованную реальность (в относительном смысле этого слова). Согласованность между мирами объясняется определенной корреляцией между кармами существ. Например, сейчас я в моем мире в силу особенностей моей кармы читаю лекцию студентам, причем я не имею доступ в их миры и к их сознаниям. Студенты «моего» мира — лишь образы, миражи. Но каждый из студентов в переживаемых ими мирах в силу их кармы слушает мою лекцию. Но при этом я для студентов (как и они друг для друга) — тоже лишь мираж, образ сознания каждого из них. Будда же может реально общаться с каждым существом, непосредственно входя в его сознание. Позднее подобный подход породил для йогачаринов проблему опровержения солипсизма, но об этом мы поговорим позднее.

Весьма специфической областью философской деятельности поздних йогачаринов было их обсуждение проблемы солипсизма.

Проблема солипсизма активно обсуждалась и обсуждается в западной философии, будучи доктриной, которую, по выражению Б. Рассела трудно принять и также трудно опровергнуть. При этом выделяются различные типы солипсизма (метафизический солипсизм, эпистемологический солипсизм, солипсизм данного мгновения и другие). Вместе с тем, не обошла проблему чужой одушевленности и буддийская философия, прежде всего, логико-эпистемологическое направление поздней школы йогачара. Двое из ее представителей — Дхармакирти и Ратнакирти — занимались проблемой солипсизма специально и оставили сочинения, посвященные этой теме.

Сама буддийская доктрина не давала никаких оснований для сомнений в существовании других субъектов, поскольку она прямо провозглашала (устами самого Будды) принцип спасения всех живых существ, породивший идеал бодхисаттвы, движимого великим состраданием ко всем формам жизни, ввергнутым в круговорот сансары. Кроме того, махаянский буддизм также утверждал учение о всеведении (сарваджнята) Будды, которое предполагало и знание Буддой всех психических процессов всех живых существ. Предполагалось также, что и продвинутые йогины также обладали способностью проникать в чужую психику.

Ф. И. Щербатской переводил название знаменитого трактата Дхармакирти «Сантанантара сиддхи» как «Обоснование чужой одушевленности», и по существу этот перевод, конечно, верен. Однако следует иметь в виду, что буддизм в своей доктрине анатмавады отрицает существование постоянного «я», или души, и рассматривает живое существо в качестве потока, или континуума (сантана), элементарных психических состояний (дхарм). Следовательно, название данного текста можно перевести дословнее как «Трактат, дающий окончательное доказательство существования других континуумов».

Хотя, как говорилось ранее, буддийская доктрина не давала никаких оснований для солипсизма, философия школы йогачара, провозгласившая принцип «только лишь сознания» или «только лишь психического» (виджняптиматра, читтаматра), естественным образом подошла к проблеме чужого «я», особенно после того, как Шантаракшита и Камалашила разработали доктрину сахопаламбхади, которая, подобно берклианству, провозглашала тождество восприятий и воспринимаемого. (Заметим в скобках, что это обстоятельство подтверждает тот факт, что философский дискурс в рамках буддизма развивался с достаточной степенью автономности от собственно религиозной доктрины буддизма). Таким образом, вставал вопрос: если тела других людей, подобно прочим воспринимаемым объектам, тождественны восприятиям субъекта, то стоит ли за этими телами другой психический субъект, отличный от воспринимающего?

Дхармакирти, предложив свое доказательство существования других живых существ (других континуумов, или сознаний), сводящееся к тому, что за действиями тел живых существ не стоит никакой психический акт в сознании воспринимающего (а следовательно, им предшествует таковой акт в их собственном сознании, которое, следовательно, существует), сделал одну существенную оговорку. Он заявил, что, таким образом, доказывается существование других существ на уровне только относительной истины (санвритти, вьявахарика), но не на уровне абсолютной истины (парамартхика). Именно эта оговорка и стала отправной точкой для рассуждений его последователя Ратнакирти (ок. 1070 г.).

Трактат Ратнакирти называется «Сантанантара душана», то есть «Опровержение существования других континуумов» и по видимости кажется направленным против тезиса Дхармакирти. Однако это не так. Дхармакирти доказывал, что множественность сознаний-континуумов существует на уровне относительной истины. Ратнакирти доказывает, что она не существует на уровне абсолютной истины. Для обоснования этого положения Ратнакирти обыгрывает то обстоятельство, что согласно эпистемологии школы йогачара только чувственное восприятия (пратьякша) единичного (как уже говорилось, йогачарины — крайние номиналисты) содержит элемент действительного знания, тогда как логический вывод (анумана) имеет отношение только к области условно, или относительно, реального, ибо имеет дело с общим (саманья). В непосредственном же опыте чужие сознания для нас — как «рога зайца» или «сын бесплодной женщины». Способствует такой постановке вопроса и йогачаринское педалирование теории мгновенности, объявляющей единственно реальным данное мгновение (свалакшана) и рассматривающей такие понятия, как «вечность» и даже «длительность», в качестве ментальных конструктов (кальпана).

Какая метафизика стоит за утверждением Ратнакирти о том, что хотя на уровне эмпирической/относительной истины другие сознания/континуумы существуют, но на уровне абсолютной истины их нет? Сам Ратнакирти этого не говорит, избегая, как и все буддисты, метафизических заявлений, но на основании наших знаний о позднем махаянском буддизме и различных намеков, содержащихся в позднемахаянских текстах, можно предположить, что Ратнакирти является приверженцем своеобразного трансцендентального солипсизма, практически тождественного монизму брахманистской адвайта-веданты: поистине существует только одно абсолютное сознание, иллюзорно являющее себя себе самому в виде множества эмпирических субъектов-сознаний с коррелирующими им переживаниями «внешнего» мира. Аналоги можно найти и в современном Ратнакирти кашмирском шиваизме; его теоретики (такие как Абхинавагупта) утверждали, что единое абсолютное Я (Атман) полагает себя в виде множества душ (джива), каждая из которых переживает свой собственный мир, но вместе эти миры образуют единую согласованную относительную реальность. Подобного рода воззрения характерны не только для индийских учений. Так, иранский суфийский мыслитель XIV шиит Хайдар Амули избрал такой образ для выражения аналогичной идеи: на столе стоит одна свеча, но она отражается во множестве зеркал. Реальна только одна свеча, все остальные — лишь видимость.

Данная концепция демонстрирует глубокое единство буддийской традиции. Нетрудно заметить, что поздняя йогачаринская концепция вполне совпадает с позицией теории Татхагатагарбхи, которая обычно рассматривается в качестве чуть ли не противоположной классической йогачаринской. Различия между ними скорее относятся к области выражения, описания и расстановки акцентов, нежели сущностного ядра этих доктрин. Так, мыслители направления Татхагатагарбхи склонялись к позитивному описанию абсолютного сознания, единого Я, тогда как йогачарины предпочитали оставаться на твердой почве эпистемологии и логики, избегая метафизических и квазитеологических спекуляций и оставляя постижение природы абсолютного сознания на долю йогического опыта и трансперсонального инсайта.

Ранее мы говорили о школах буддийской философии, которые выделяли уже в древности сами буддисты. Теперь речь пойдет о направлении, которое не имеет даже традиционного названия, но которое, тем не менее, не может быть сведено ни к мадхьямаке, ни к йогачаре. Это направление получило в современной буддологии название теории Татхагатагарбхи. Несомненно, что это учение начало складываться в Индии во вполне самостоятельную школу, пятую буддийскую ваду, однако этот процесс остался незавершенным, и теория Татхагатагарбхи постепенно начала поглощаться йогачарой, образовав в конце концов с этой школой единое синкретическое учение. Тем не менее, генезис теории Татхагатагарбхи никак не связан с учением о только лишь сознании; более того, тибетская традиция (особенно школа Гелуг-па) связывает базовые трактаты этого направления не с йогачарой, а с мадхьямакой.

Судьба теории гарбхи (так далее мы будем сокращать длинное слово «Татхагатагарбха») в разных регионах распространения Махаяны была неодинаковой. В Тибете она продолжала существовать как важный, но подчиненный элемент школ, ориентировавшихся на умеренную мадхьямаку и йогачару. Только лишь традиция джонанг-па, бывшая ответвлением школы Сакья-па, непосредственно опиралась на доктрину гарбхи. Однако еще в XVII веке она прекратила свое существование. Впрочем, несмотря на свою малочисленность, джонанг-па дала такого выдающегося деятеля тибетского буддизма, как Таранатха, знаменитый традиционный историк буддизма. Но в Китае именно теория гарбхи оказалась тем элементом, который был необходим для окончательного восприятия и усвоения буддизма в этой стране. Здесь учение о гарбхе достигло своей зрелости и расцвета, став теоретической основой всех ведущих школ китайского (а потом и всего дальневосточного) буддизма.

Что означает само слово Татхагатагарбха?

Как хорошо известно, слово «гарбха» из буддийского термина «Татхагатагарбха» имеет два значения: 1) зародыш, эмбрион и 2) лоно, хорион, вместилище.

В первом значении гарбха понимается как зародыш состояния Будды в каждом живом существе. Другими словами, каждое живое существо потенциально наделено природой Будды, или потенциально является Буддой. Этот тезис получил в традиции две достаточно отличающиеся друг от друга интерпретации. Согласно первой из них, гарбха должна пониматься сугубо метафорически, как некая возможность для каждого живого существа стать Буддой: в природе существ нет ничего, что могло бы помешать им стать Буддами. Не о какой сущности, или субстанции, которая могла бы называться «природой Будды» в данном случае речь не идет. Когда Будда в сутрах возвещал истину о том, что в каждом существе скрыт зародыш состояния Будды, он имел в виду лишь то, что каждое существо имеет возможность стать Буддой. Эта интерпретация принималась практически всеми направлениями Махаяны, в том числе и такими, которые (как, например, гелугпинцы в Тибете) считали окончательным учением мадхьямака-прасангику. Некоторым исключением была классическая йогачара, поскольку йогачарины (в соответствии с учением «Йогачара бхуми шастры») делили всех людей на особые категории, или классы (готра; всего таких готр насчитывалось пять), в зависимости от их способности продвижения по буддийскому Пути. Например, считалось, что некоторые люди (по крайней мере, в данной жизни) по своей природе лишены возможности стать Буддами или бодхисаттвами; их «потолок» — состояние хинаяниста-шравака. Допускали йогачарины и существование иччхантиков, то есть людей, по своей природе принципиально лишенных возможности достичь пробуждения. Доктрина же гарбхи провозглашала существование только одной готры — готры Татхагаты, «семьи Будды», к которой и принадлежат все живые существа. Но позиция йогачаринов, исключавших равную возможность для существ обрести пробуждение, была исключением среди направлений махаянского буддизма.

Вторая интерпретация предполагала, что в живых существах реально присутствует некая особая сущность, которая может быть названа «природой Будды». Если первая интерпретация теории гарбхи утверждала, что все существа могут стать Буддами, то вторая провозглашала, что все живые существа уже есть Будды, и им надо только реализовать свою потенциальную «буддовость». Некоторые последователи доктрины гарбхи шли еще дальше, говоря о том, что эту природу Будды не надо даже реализовывать, она и так вполне актуальна. Следует лишь осознать себя в качестве Будды, понять и прочувствовать, что ты уже здесь и сейчас являешься Буддой. Если первая интерпретация гарбхи получила распространение в основном в тибетской ветви Махаяны, то вторая безраздельно господствовала в китайско-дальневосточном буддизме, перерастя там в знаменитую теорию «изначального пробуждения» (кит. бэнь цзюэ; яп. хонгаку), утверждавшую, что живые существа изначально пробуждены, и сама природа ума (читта; синь) есть пробуждение, бодхи. Сходную позицию занимало и тибетское направление Дзог-чэн (маха ати йога), учившее, что природа ума (семсньид; читтатва) есть пробуждение, или изначальный гносис (риг-па или йешэс/ешей; джняна, видья), присутствующее в любом актуальном акте сознания подобно тому, как влажность (природа воды) присутствует в любой волне. Лозунг и Дзог-чэна, и китайских школ буддизма: «Наш собственный ум (читта; семс/синь) и есть Будда». Все живые существа суть Будды: живое существо — это Будда с аффективными омрачениями (клеша), Будда — это живое существо без аффективных омрачений.

Именно с этой второй интерпретацией гарбхи связано и понимание самого этого термина как вместилища, или лона: Татхагатагарбха есть не что иное, как синоним абсолютной реальности, понимаемой в качестве единого, или абсолютного Ума (экачитта), порождающего как сансару, так и нирвану и являющегося субстратом и того, и другого. Этот Ум пуст (шунья) для нас, поскольку абсолютно трансцендентен различающему и конструирующему субъектно-объектную дихотомию сознанию, но не пуст (ашунья) сам по себе, будучи наделен бесчисленными благими качествами и свойствами (гуна), не отличающимися, однако, от самой субстанции Ума (в отличие от качеств субстанции брахманистских учений). И именно этот Ум (Татхагатагарбха как вместилище) присутствует в существах как их природа в качестве ростка состояния Будды (Татхагатагарбха как зародыш). Принципиальными атрибутами этого Ума являются Постоянство (нитья), Блаженство (сукха), Самость (атман) и Чистота (шубха). Нетрудно заметить, что эти атрибуты прямо противоположны фундаментальным качествам сансары, как их определял еще ранний буддизм: непостоянство (анитья), страдание (духкха), бессущностность, или бессамостность (анатма), и загрязненность (ашубха).

И здесь встает принципиальный вопрос: не противоречит ли так истолкованная теория Татхагатагарбхи базовым положениям буддизма, и прежде всего доктрине анатмавады?

Во-первых, необходимо помнить, что даже ранние буддийские тексты отрицали атман только лишь как индивидуальную субстанциальную душу, поскольку вера в таковую и привязанность к ней как к «я» (атма моха — заблуждение относительно природы «я») являются корнем сансарического существования со всеми его страданиями. Но они ничего не говорили об Атмане как едином и абсолютном сверхэмпирическом Я всех существ, о котором, например, учили Упанишады брахманов. Это, конечно, не означает, что ранний буддизм признавал таковой Атман, он просто молчал о нем, не считая соответствующее учение враждебным Дхарме или даже не зная о нем. Надо сказать, что и позднее буддисты, ведшие активнейшую полемику с брахманистскими школами, не считали противником адвайта-веданту Шанкары и обычно просто игнорировали ее (первое упоминание недвойственной веданты встречается только у Камалашилы, причем и после него упоминаний этой школы в буддийских текстах чрезвычайно мало). Собственно, буддисты всегда отрицали не столько атман как таковой, сколько эмпирический характер атмана: в опыте никакого атмана обнаружить нельзя. Буддисты также отрицали замену скандх атманом, но молчали о возможности существования трансцендентного Атмана «по ту сторону» скандх.

Во-вторых, как уже неоднократно говорилось, буддизм стоял на позициях «срединного воззрения», отрицая крайности и нигилизма, и этернализма. При этом крайность нигилизма, сводившая нирвану к чистому «ничто», рассматривалась как даже более опасная, чем крайность этернализма, поскольку лишала ценности стремление к освобождению и обесценивала сотериологическую перспективу как таковую. Согласно палийским текстам, и сам Будда отказывался признать, что в нирване не будет никого, кто мог бы осознать себя пребывающим в нирване, храня «благородное молчание» в ответ на соответствующий вопрос. Поэтому уже в раннем буддизме развилась тенденция к положительному описанию нирваны как высшего и вечного блаженства, и эта тенденция к «катафатике» применительно к описанию реальности всегда сосуществовала в буддизме с «апофатикой» и описанием природы реальности в отрицательных терминах.

В-третьих, абсолютная реальность обозначалась словом «атман» и в некоторых авторитетных текстах, не являющихся непосредственно текстами, излагающими теорию гарбхи. Например, как уже говорилось выше, такие термины, как Высший Атман (параматман) и Великий Атман (махатман), употребляются в трактате «Махаяна сутраланкара» из корпуса Майтреи — Асанги, а также в весьма авторитетной «Ланкаватара сутре» (а ее дополнительная глава «Сагатхакам» даже прямо осуждает людей, отвергающих веру в Атман; правда, не исключено, что здесь имеет место ошибка древнего переписчика, приписавшего Будде взгляды оппонентов буддизма). Еще интереснее содержание одного пассажа из «Махапаринирвана сутры», в котором не только отвергается мысль о том, что учение о Татхагатагарбхе как об Атмане является небуддийским, но, напротив, утверждается, что именно брахманы позаимствовали его из наставлений Будды и приписали себе.

Кроме того, важно отметить, что буддийские тексты употребляли слово «атман» иначе, нежели брахманисты. Буддийский «атман» никоим образом не субстанция брахманистских систем, отличная от несомых ею качеств. Буддийский «атман» — Татхагатагарбха — тождественен не только своим атрибутам (подобно дхарме, в которой совпадают носитель и несомое качество), но и сущности всех феноменов сансары, образуя их собственную природу (свабхава). В связи с этим тезисом часто приводятся примеры с волнами, имеющими природу воды, или с вещами, сделанными из золота и имеющими, соответственно, природу золота. Подобный взгляд напоминает учение Шанкары об Атмане-Брахмане, но здесь уже надо скорее говорить о буддийском влиянии на брахманизм, чем о брахманистском на буддизм, поскольку адвайта-веданта значительно моложе теории гарбхи, а допускать непосредственное влияние Упанишад на буддизм вряд ли возможно. Вместе с тем, не может быть и речи о том, что буддисты использовали такие понятия, как «атман», в качестве лишь «искусного средства» (упая) для обращения в буддизм лиц, не готовых к восприятию мадхьямаки и привязанных к брахманистским воззрениям: все сутры, проповедующие идею гарбхи, отчетливо называют ее учением типа «нитартха», то есть учением окончательным и не требующим никакой дополнительной интерпретации. И с этим в целом согласны все авторитетные учители махаянской традиции.

Таким образом, исходя их доктрины анатмана, отрицающей существование индивидуальной простой и вечной субстанциальной души, буддийские школы в процессе своего развития предложили различные концепции «я»: «я» как имя, обозначающее совокупность групп элементов (дхарм); «я» как одновременно и пустота — шуньята, и реальность как она есть — татхата; «я» как иллюзорная проекция трансцендентального сознания, коррелирующая с иллюзорными объектами; «я» как абсолютная реальность, Великое Я всех существ, тождественное Абсолюту.

Примечания

Предельное основание индийского философского спора об атмане и анатмане

Впервые статья вышла в журнале «Asiatica: труды по философии и культурам Востока» (выпуск 10, 2016)1. Публикуется с разрешения автора.

В многовековом споре буддийских и индуистских мыслителей о реальности атмана философские аргументы являются вторичными, первичны же альтернативные интуиции в ситуации «внутреннего деятеля», неизвестной в европейской интеллектуальной культуре и потому очень долго не опознававшейся. Сама ситуация сформировалась в древности из нужд сохранения эффективности ритуала. Индуистская интуиция усматривает в ней хозяина, а буддийская — меру ясности сознания. Как признание, так и отрицание атмана суть не утверждения об объектах, но языковые средства переорганизации ума и личности адептов соответствующих традиций.

Ключевые слова: атман, анатман, индийская философия, спор, внутренний деятель.

***

Изучавшим индийскую философию известно, какую важную, можно сказать, структурообразующую роль в ней играл институт диспута. Общепризнанно, что среди множества диспутов, имевших место в ее истории, наиболее богатым по содержанию и результатам оказался многосотлетний диспут между буддийскими и брахманистскими философскими направлениями, занявший более тысячи лет и закончившийся из-за внешних, нефилософских обстоятельств. Очередной ответ буддистам, данный великим найяиком Удаяначарьей (вторая половина XI века) [Encyclopedia 1977: 523 ff] , то есть его возражения на их далеко не первые возражения на тезис его давних предшественников, содержащиеся в трактате, разговорное название которого — Bauddhadhikkāra — «Тьфу на буддистов!» [Encyclopedia 1977: 526 ff] говорит само за себя, повис в воздухе. Не потому, что буддийские оппоненты не нашлись, чем его парировать, а потому что не стало самих оппонентов: буддийские университеты были разгромлены и сожжены тюрками Делийского султаната. Однако напомню, что основное название данного трактата — Ātmatattvaviveka, «Различение сути атмана», и обсуждается в нем спорная тема, неизменно бывшая центральной в буддийско-брахманистских диспутах, а именно проблема реальности или нереальности атмана. Именно к этой теме привязано множество других, понимавшихся обеими участвовавшими сторонами как смежные и вторичные. Среди них столь существенные, как, к примеру: (1) проблема субстрата качеств и свойств (dharmin) как реального (или нет?) нечто, отличного (или нет?) от свойств и атрибутов (dharma); (2) проблема бытия Бога: ибо, если Бог есть, то он есть некоторый атман (не сразу и не во всех философских школах, но он стал именоваться paramātman, «предельный ātman»). При этом понятие атмана, в отличие от понятий субстрата качеств и философско-теологического понятия Бога, которые мы встречаем и в западной, и в мусульманской философских традициях, специфично для индийской философии. Вместе с его центральным местом это обстоятельство послужило достаточным основанием весьма давнего и пристального интереса к нему европейских исследователей и интерпретаторов. Но его философская новизна для ума, получившего западное образование, привела к тому, что предлагавшиеся трактовки и интерпретации оказывались промахами, от умеренных до кричаще абсурдных. Понятие атмана понималось и переводилось, в частности, следующим образом:

1. Как «абсолютный дух», что полностью нелепо.

2. Как «душа», а в некоторых особых контекстах как «мировая душа», что также нелепо. «Душа» в языке индийской философии — jīva. Если и можно с некоторой натяжкой согласиться, что в истории индийской мысли есть теологические учения, внутри которых атман осмысляется как нечто, напоминающее понятие мировой души в истории западной философии, то таково лишь вторичное истолкование данного понятия мыслителями подобных школ, а само же понятие атмана остается, стало быть, не постигнутым.

3. Как онтологический (в отличие от логического) субъект. Этот вариант не абсурден, но и он неприемлем. В высокоразвитом профессиональном языке индийской философии, т. е. прежде всего в санскрите, вообще нет термина «субъект»! Мысля философски на санскрите, человек не нуждается в таком термине. Дело в том, что в санскритоязычной философии терминологизируются отнюдь не только слова или родственные группы слов, как, к примеру, на латыни, ср. substantia («субстанция», существительное), substantialis («субстанциальный», прилагательное), substantialiter («субстанциально», наречие), но и суффиксы, и даже падежи. Европейский онтологический субъект есть абстракция от ролей (1) деятеля, (2)) познавателя, (3) носителя опыта и, быть может, ряда других, а на санскрите эти разные роли обозначаются отглагольными существительными, которые образованы суффиксами деятеля tar от соответствующих корней, то есть, по порядку перечисления, словами (1) kartar, (2) jñātar, (3) bhoktar. Европейское объединение этих ролей под одним термином на языковом уровне предрешает упомянутую выше проблему соотношения субстрата качеств и качеств. Заранее оказывается не только принятым то, что деятель и получающий результаты действий — одна и та же сущность, но даже остается незаметным, что можно думать и иначе, не видно никакой проблемы. Напротив, в индийской философии, в раннем и весьма важном тексте рационалистической традиции ньяя, «Ньяябхашье» (V век), автор считает необходимым разъяснить позицию своей школы, зная о возможности иных ходов мысли: «атман всего чего угодно наблюдатель, присваиватель любого опыта, знающий всё, что угодно < …>» [Nyāyadarśanam 1985: 182]. Следовательно, перевод «субъект» закрывает доступ к пониманию вариантов индийской мысли.

4. Как трансцендентальный субъект. Этот вариант ýже и потому менее неудачен, сравнительно с предыдущим. Предъявляемые мною к нему возражения таковы: (а) Понятие трансцендентального субъекта доступно лишь философу, изучавшему кантовскую традицию. Понятие атмана было доступно и известно любому индийскому философу, а слово ātman было известно и понятно решительно всем. (б) Европейское выражение ограничено конкретным философским направлением, при несогласии с трансцендентальной философией и феноменологией философ без него прекрасно может обойтись. Без понятия же атмана индийский философ обойтись не может (в) Индийское философское понятие атмана непосредственно возводится к общеязыковому, общеизвестному понятию и создано на его основе, а европейский «трансцендентальный субъект» не принадлежит общей культуре и не фундирован в ней.

5. В последние десятилетия стали приняты переводы Self (англ.), Selbst (нем.), откуда в русских текстах появляется «самость». Здесь русский вариант плох и потому, что ни в этих западноевропейских словах, ни в санскритском оригинале нет суффикса абстракции, и потому, что неизбежно принуждает читателя думать о юнгианстве, а ничего подобного ему в Индии не было. Западноевропейские лучше, но и они настоятельно нуждаются в том, чтобы переводчик или интерпретатор сопроводил их своим авторским текстом, где бы выращивался философский смысл субстантивированного местоимения. Без этого воспринять их как принадлежность философского языка не удается.

Варианты «субъект» или «самость» пригодны для первоначального ознакомления с индийским понятием, отчасти для того, чтобы читатель принял к сведению некоторые важные факты индийской философии, но их недостаточно для адекватного понимания мыслей брахманистских философов, признававших реальность атмана. Не слишком помогут они также понять позицию их буддийских оппонентов, отрицавших его реальность. Но самое важное в том, что они не предоставляют возможности отнестись к обсуждавшейся индийскими мыслителями проблеме по-философски, как она того заслуживает. В постижении любой философской проблемы, пусть даже сформулированной очень давно и по видимости в далеком от нас культурном и интеллектуальном контексте, необходимо следовать методическому ориентиру Гегеля, пример которого он продемонстрировал в своих «Лекциях по истории философии».

Николай Рерих. Огни на Ганге (Пламя счастья). 1947. Холст, темпера. Музей Востока

Мы должны войти в проблематику изнутри, понять ее как возможную свою, определиться с нею и продумать ее от себя. Не исключено, что проблема затем будет нами, как выражается Гегеля, снята, или мы обнаружим, что она уже была преодолена до нас позднейшим развитием философской мысли. Но не совершив такого шага, современный автор, будто бы занимающийся былой философией, невольно признаётся в неспособности понять проблему и отнестись к ней как к мысли, а не историческому факту. И разве философией он в таком случае занимается? Как сказал Будда Шакьямуни в Dhammapada 19c, Gopova gāvo gaṇayaṃ paresaṃ такой человек «подобен пастуху, что только пасет коров» (а молоко мудрости другие пьют). Итак, нам надлежит отнестись к поставленному индийскими классиками вопросу всерьез и обнаружить ту интеллектуальную ситуацию, поставив себя в которую, мы сможем задать вопрос: так кто же прав, брахманисты или буддисты? Реален атман или нет? Более того, лишь в пределах этой искомой интеллектуальной ситуации можно адекватно уяснить себе понятие атмана и, следовательно, либо перевести его каким-то термином или выражением русского языка, либо, если такое окажется невозможным, то хотя бы понятно истолковать его читателю, не владеющему санскритом. Подчеркну, что иного выхода у нас попросту нет. Разумеется, было бы увлекательно, да и нелишне, проработать все дошедшие до нас релевантные тексты брахманистской философии, в которых вводится понятие атмана; буддийской философии, авторы которых высказывают аргументы против реальности данного понятия; освоить, наконец, историю полемики по данной проблеме вплоть до последнего шага — трактата Удаяначарьи. Но мы тем самым не решим главную задачу понимания. В самом деле, поступив так, мы лишь уясним себе историю вопроса, но не его суть. Ведь вполне вероятно, что не все существенные тексты с аргументами за или против атмана дошли до наших дней; несомненно также, что участниками спора с обеих сторон могли быть предложены и иные аргументы, кроме известных нам ныне. Наконец, нельзя исключать и того, что в некоторых из дошедших до нас текстов встречаются неудачные, а то и глупые трактовки. Имманентное же осмысление проблемы, напротив, даст нам шанс осуществить нечто большее, нежели представить добросовестное изложение исторических фактов. Да и сама редукция мысли до факта является несомненным варварством. Осмыслив проблему, мы сможем или согласиться с одной из споривших партий, или получить иной, более богатый результат. Как сказал Нильс Бор, противоположность поверхностной истине есть некоторое заблуждение, противоположность же глубокой истине — другая глубокая истина.

Противоположность поверхностной истине есть некоторое заблуждение, противоположность же глубокой истине — другая глубокая истина

Будучи самобытной, индийская философия, как и древнегреческая, не пользуется никакими заимствованными иноязычными словами или кальками и выращивает свои понятийные средства, отталкиваясь от родного языка. В зрелой форме текстового выражения это наблюдается, в частности, в профессиональном приеме индийских авторов, именуемом nirvacana, «проговаривание», представляющем собою выведение смысла термина из обыденного смысла слова и его морфемного состава. Последуем в этом за индийскими пандитами и обратим внимание на обыденное значение данного слова в эпоху его понятийного становления. Толковые же словари, особенно поздно составленные, скорее всего приведут нас в замешательство. Индийский ученый ум синхронистичен, игнорирует историю и рядополагает прямые значения, метафоры и интерпретации разных эпох. Так, фундаментальный словарь конца XIX — начала XX века Vacaspatya дает такие значения слова ātman: 1) svarūpa «природа, натура» 2) yatna «усилие» 3) deha «тело» 4) manas «ум внимание» 5) buddhistha nija «нечто своё, находящее место в интеллекте» 6) buddhi «ум интеллект» 7) vahni «огонь» 8) vāyu «ветер» 9) jīva «душа»10) brahman «абсолютное» [Vācaspatya 1873: 663]. Увидеть за всем этим единое первоначальное значение не представляется никакой возможности.

Ātman вводится в индийский философский контекст в старших упанишадах, и тогдашнее обиходное значение этого слова несомненно. Это имя существительное мужского рода, функционирующее как возвратное местоимение, что по-русски приходится передавать супплетивно, как «сам» в именительном падеже и как «себя, себе, собою» и др. в косвенных падежах. Отсюда и упоминавшиеся английский и немецкий переводы, Self и Selbst, однако в германских языках, в отличие от санскрита и русского, нет полноценного возвратного местоимения, нейтрального к лицам глагола2. Смотрясь в зеркало, говорящий по-русски человек скажет «я вижу себя в зеркале», а говорящий на санскрите ātmānam ādarśe paśyāmi «я вижу атмана в зеркале». Отсюда понятно, что за прием применил в «Чхандогья упанишаде» (раздел VIII 7 – 8), обучая своих божественных учеников Индру и Вирочану, жрец богов Брихаспати. Они оба, как читатель узнаёт из русского перевода А. Я. Сыркина, где слово «атман» почти повсюду оставлено на языке подлинника [Упанишады 1991], будто бы «хотели познать Атмана», а учитель, дав им подготовиться, подвел их к сосуду с водой, велел посмотреться в зеркало воды и спросил, видят ли они там себя. В данном пассаже сохранить санскритское слово «атман» было немыслимо, так что переводчик в виде исключения воспользовался общеязыковым русским эквивалентом. Однако при отказе от перевода в текстах упанишад слова «атман» их философская проблематика остается для русского читателя темна, у него создается превратное впечатление, будто древние с непонятной нам целью интересовались познанием некоего загадочного и неведомого атмана, тогда как они хотели понять и познать себя. Классическое духовное наставление, которое в «Большой лесной упанишаде» Яджнявалкья даёт своей философски одаренной жене Майтреи, начинается словами: «Право, не из охоты до супруга супруг бывает дорог, но из охоты до себя супруг бывает дорог»3. Умная Майтреи понимает, о чем толкует ей муж, понимает, что разговор у них философский. А другая жена философа, Катьяяни, о которой в тексте сообщается, что ее ум был обыденным, не удостоилась получить данное наставление, и недаром: человек с повседневным мышлением непременно бы понял процитированную фразу как призыв к эгоизму, а это вовсе не так. Чтобы совместить обыденное и философское употребление слова атман «сам, себя», обратим внимание на следующее. Для любого Имярека верно, что Имярек имеет и не может не иметь мнения, убеждения и переживания об Имяреке (я намеренно создал несколько искусственную синтаксическую конструкцию, чтобы избежать употребления возвратного местоимения и не впасть в порочный круг) — таково свойство сознания, — однако не из чего не явствует, что это убеждение и переживание будет удачным, умным, правильным или даже здравым. Сумасшедший тоже имеет убеждение о самом себе, но оно безумно. В том, что касается атмана как себя, философская задача упанишад такова: разоблачить возможно неудачное убеждение о себе, чтобы прийти к окончательному, удачному, ничем не отменимому и, следовательно, вечному убеждению и переживанию себя. И согласно упанишадам, у всех людей до начала предпринятого исследования и разыскания себя необходимо наличествует ложное само понимание, превратное мнение о себе и переживание себя. Если сумасшедший считает и чувствует себя чайником, обыватель — живым телом определенного пола и возраста, мыслитель — интеллектом, заключенным в телесной оболочке, то с нефилософских позиций мы сочтём первое мнение наихудшим, а последнее — наилучшим, однако согласно упанишадам все эти мнения превратны, ибо им присущ общий порок: они впадают в опредмечивание. Ведь кем бы или чем бы не считал себя человек, он сам, т. е. атман, это тот, кто считает, а не то, чем он себя считает. Говоря словами Яджнявалкьи, «то, чем [человек] любое это различает, чем он его различит? Ну-ка, чем он различит различителя?»4. И здесь мы обнаруживаем фундаментальную неадекватность перевода понятия «атман» европейским термином «субъект». Термин «субъект» гетерологичен, т. е. он обозначает некоторый объект философского интереса, а по своему смыслу он не есть какой бы то ни было объект. Отсутствие в европейской философии понятия атмана обнаруживает свою истину как отсутствие интереса и подходящих интеллектуальных средств обнаружения и самораскрытия принципиально необъективируемого, то есть собственно себя, а не образа себя. Можно выразить это и так: подлинная проблема субъекта как субъекта, а не объекта не была в европейской философии должным образом поставлена, а попытки поставить ее, например, у Декарта, у Канта, у Гуссерля быстро скатывались в привычное объективирование.

В том, что касается атмана как себя, философская задача упанишад такова: разоблачить возможно неудачное убеждение о себе, чтобы прийти к окончательному, удачному, ничем не отменимому и, следовательно, вечному убеждению и переживанию себя

В ранних буддийских текстах слово «атман» имеет то же самое обыденное значение возвратности, что и в упанишадах, ср. Dhammapada 379a: Attanā codayattānam «сам себя побуждай» и 380 ab Attā hi attano nātho // ko hi nātho paro siyā «[человек] сам себе владыка, какой еще может быть иной владыка?». О неадекватности обыденного понимания и переживания человеком «себя» говорится в строфе 62: Puttā matthi dhanam matthi // iti bālo vihaññati // Attā hi attano natthi // kuto puttā kuto dhanaṃ. «“Есть у меня дети, есть добро”, — так терзает себя глупец. А ведь его самого нет у себя! Откуда взяться детям или добру?».

В обыденном значении слова ātman «сам, себя» отчетливо заметна коннотация хозяина, в том числе в последней цитате из Дхаммапады. Взрослый мужчина — господин, начальник своего потомства и собственник своего имущества. Достойно упоминания в этой связи, что главнейшее европейское философское понятие сущности, по-гречески ουσία, вне философии значит «имущество». Вполне естественно, что его философское применение в рассуждениях не об имуществе, а о его собственнике приводит к трудностям и путанице. Коннотация «хозяина» присуща и русскому словоупотреблению, она естественна, ср. «Я сделаю это сам, обойдусь без посторонней помощи» или «Генерал сам принял участие в совещании или прислал адъютанта?» Очевидно, что генерал для адъютанта — «сам», то есть господин, начальник, а обратное неверно. Тибетцы перевели слово ātman удачно и совершенно правильно как bdag 1. «хозяин, владыка», а также 2. «я» (стилистически окрашенное личное местоимение наряду с нейтральным nga). В современном хинди вежливое обращение āp, собственно «вы сами», тоже восходит к санскритскому ātman.

Теперь мы подготовлены, чтобы рассмотреть понятийную и проблемную ситуацию, через которую ātman вошел в текстах упанишад в зарождавшуюся индийскую философию. Трудность понимания и перевода этого термина целиком объясняется отсутствием в европейской философии аналога индийской проблемной ситуации. Индийский же культурный контекст был открыт и описан отечественным исследователем В. С. Семенцовым [Семенцов 1981]. Суммируем здесь кратко ход его мысли и выводы. Брахманистский ритуал уже в начале первого тысячелетия до н. э., т. е. до зарождения философии, был чрезвычайно, предельно сложным делом. Дальнейшее его усложнение было едва ли возможно в силу очень высоких требований к исполнителям, от которых требовалась не только профессиональная выучка, как-то знание гимнов, умение безупречно их рецитировать или петь, а также умение манипулировать разнообразной ритуальной утварью, но и тренированность внимания: необходимым считалось не только технически правильно исполнить обряд, но и на всем протяжении его удерживать в уме символический контекст, памятуя и вызывая в уме смыслы, придаваемые традицией тому или иному действию. При отвлечении и утрате внимания, а это вполне вероятно, если учесть длительность и сложность некоторых обрядов, ритуал теряет своё ритуальное качество, становится напрасным подобием обычного действия, а вследствие этого утрачивает эффективность. Чтобы спасти положение, в общественно важные и сложные ритуалы был введен дополнительный жрец. Умея выполнять всё и зная всё о ритуале, он тем не менее ничего практически не делал: не манипулировал утварью, не шевелился, не рецитировал священных текстов. Его задачей было удерживать в уме символические соответствия, к примеру, такое-то ритуальное действие означает такое-то космологически значимое явление, а также в воображении поправлять возможные фактические погрешности деятельных участников: беззвучно спеть гимн правильно, если поющий в голос участник сфальшивил или запнулся, или, не шевелясь, совершить правильную манипуляцию с ритуальной ложкой, когда была случайно допущена ошибка в жесте. Эта деятельностная позиция, добавлю уже от себя, неизвестна в европейской философии, хотя представлена в нашей культуре ролью театрального режиссера на прогоне спектакля.

Появление данной роли открыло возможность для постепенного перехода от внешнего, со стороны наблюдаемого ритуала к внутреннему, свершаемому в уме (в воображении). Тенденция развития прозаической ритуалистической литературы брахман именно такова: от внешнего к внутреннему. Более поздние части огромных брахманских текстов, называемые араньяками (лесными книгами), и стадиально еще более поздние, завершающие ведийскую литературу упанишады демонстрируют постепенное смещение фокуса внимания от уже известной и зафиксированной внешней техники ритуала к его внутреннему смыслу, который вполне возможно, при должном (впрочем, огромном!) навыке и тренированности, актуализировать и без внешней утвари, без алтаря и рецитации гимнов. Позицию человека, способного совершать ритуалы (и другие сложные действия) в воображении, без помощи материального окружения, мы назовем позицией внутреннего деятеля. Именно в этой позиции и была обнаружена проблема атмана, или атман как индийская, сначала общекультурная, а затем философская проблема. Она не совпадает с каким-либо вариантом европейской философской проблемой субъекта, в том числе трансцендентального.

Опишем теперь генезис этой проблемы. Для наглядности будем приводить иллюстрации не из ритуальной, а из повседневной действительности, чтобы любой читатель смог при желании проверить на себе наши рассуждения. Положим, некто в присутствии свидетелей открывает очечник, вынимает оттуда очки, водружает их себе на нос, вынимает из правого кармана мобильник, набирает номер, делает звонок, а по ходу разговора другой рукой снимает очки и укладывает их обратно в очечник и, в конце концов, завершает разговор и кладет мобильник в левый карман. После этого он описывает присутствующим, что он сделал, и спрашивает, верно ли описание. Все согласны, описание верно. Он — внешний деятель — и наблюдатели одинаково понимают происходившее. Проблемы нет. Теперь допустим, что этот же человек, просидев некоторое время неподвижно с закрытыми глазами, сообщает затем присутствующим, что он опять сделал это, но внутри, в уме. Ему могут не поверить, могут сказать: «Ты все выдумываешь, не было никакого мобильника, звонка по нему, очков и очечника. Был просто ты». Не исключено, что они правы, а он всё это выдумал. Но если это так во всех вообще случаях, то сие означает отсутствие в культуре позиции внутреннего деятеля, — а мы знаем, что она у Индии была сформирована. Поэтому мы отбросим все возможные шутки и розыгрыши и будем рассматривать только случаи, когда человек говорил всерьёз.

Вот тут-то и начинается проблема: наблюдатели полагают, что здесь был только бездействовавший деятель («субъект»), а он знает другое: был и он, и вещи, имели место манипуляции с вещами. Встаёт два вопроса. Во-первых, кто же «поистине» он: внешний ли неподвижный или внутренний активный? Ответ понятен: ситуация такова, что лишь внутренний наблюдатель мог свидетельствовать ее целиком, поэтому прав он, а остальные присутствовавшие не имели возможности заметить и засвидетельствовать внутреннее действие. Во-вторых, поскольку во внутренней ситуации много участников: там фигурировали очки, мобильник, очечник, совершались движения руками, то как отождествить и выделить деятеля из этого множества, по какому признаку? В случае внешнего действия всем настолько предельно понятно, что это человек руками надевает себе на нос очки, а не, положим, очки заставляют руки нацепить себя на нос, что никакого вопроса нет. А как быть в ситуации внутреннего действия? Исторически первый ответ, благодаря которому понятие атмана вошло в философию, опирается на такую интуицию. Когда я надеваю материальные очки, что всем заметно, я чувствую себя хозяином, я распоряжаюсь очками, а не очки распоряжаются мною. Я сам, а говоря на санскрите «атман», надеваю очки. Точно такое же переживание у меня бывает и при свершении внутреннего акта. Я надеваю очки в своем внутреннем пространстве деятельности, а не они лезут мне на нос. Собственно, психологически говоря, этим, ощущением субъектности и чувством хозяина, и отличается внутреннее действие от галлюцинации и т. п. феноменов, в которых я сам собою не владею. Такие ситуации всегда нежелательны! Мало ли что дурное может случиться со мною, когда я сам себе не хозяин. И напротив, в ситуации, когда я сам себе хозяин, когда ничто не происходит без моего произволения, мне ничто дурное не грозит.

Отсюда становится понятно устремление упанишад. Хотя формулируется оно в текстах как искание «атмана» или познание «атмана», на деле за ним стоит стремление быть или стать хозяином самого себя. Элементарная рефлексия убеждает человека, что он не всегда и не во всём сам себе хозяин, что он не единственный хозяин и, как говорится в упанишадах, где есть двойственность (то есть наличие кроме меня еще чего-то или кого то, мне не подвластного), там есть опасность. Но как бы предварительно, до свершения, осмыслить осуществление сформулированной задачи стать себе хозяином? Можно ли сделать себя хозяином, им не будучи? Очевидно, что нет: ведь тот агент, что будет меня делать из не хозяина хозяином, тем самым будет мною по-хозяйски распоряжаться. Он-то и есть хозяин. И он уже есть. Но где и как он есть? Я же сейчас не переживаю себя полным и непрерывным хозяином! Часть ответа такова: хозяина можно лишь обнаружить, но нельзя его сотворить. Поскольку в индийской культуре прежде всего противопоставляются действие знанию и поскольку обретение себя в качестве хозяина, как выяснилось, не может быть действием, ему остаётся быть познанием. Поэтому обнаружение называют познанием. Этот ответ, впрочем, не полный и должен быть впоследствии уточнен. Далее, смоделируем мыслью ситуацию полного успеха в названном начинании. Допустим, некто «познал атман» или «обнаружил себя как полновластного хозяина». Возможно ли, чтобы это достижение было утрачено? Нет, ибо некому его проблематизировать и тем более отнять. Если некто или нечто отнимает у меня мое бытие хозяином, то тем самым он и есть хозяин, а я его хозяйство! Но тогда выходит, что-либо я не достиг окончательного результата, либо сделанное предположение неверно. Итак, окончательный результат принципиально ничем и никем не отменим. В частности, он не отменим смертью. Поэтому твердое обнаружение себя как хозяина есть и обнаружение себя как бессмертного, и никакие телесные биологические обстоятельства не могут этой бессмертности поколебать. Таким образом, разыскание себя оказалось экзистенциально и метафизически важнейшим предприятием.

Поскольку обретение себя в качестве хозяина, как выяснилось, не может быть действием, ему остаётся быть познанием

По-видимому, приведенные рассуждения, притом, что они несложны, вызовут у европейски образованного философа ощущение новизны. Скорее всего, это объясняется непривычностью отправной точки, самой позиции внутреннего деятеля, но не дальнейшим ходом мысли, вполне аналитическим. В отличие от философов, оперные или драматические артисты профессионально тренируют себя в позиции внутреннего деятели и потому начальная точка рассуждения им привычна, а интеллектуальные затруднения возникают потом, поскольку к абстрактным рассуждениям они приучены куда меньше. Так что адекватное схватывание брахманистского решения проблемы внутреннего деятеля нуждается в двоякой компетентности, тренировке как воображения, так и размышления.

Исторически второе из появившихся решений принадлежит буддийской философской традиции. Поскольку оно было сформулировано после брахманистского и отлично от него, оно традиционно обозначается термином с отрицанием, «анатман». Этому понятию повезло еще меньше, чем понятию атмана. До сих пор, правда, уже на периферии профессиональной компетенции, встречаются дезориентирующие трактовки его, как «отсутствие души». Основатель традиции, Будда Шакьямуни, не пользовался понятием «душа» (jīva) и последовательно отказывался отвечать на вопрос, одно ли и то же — душа и тело, давая понять, что мыслить человека в таких терминах с его позиции непродуктивно. В дальнейшем в буддийской литературе встречается отрицание души (jīva), но именно как животворящего начала, которое кем-то мыслится как внешним образом добавляемое к самому по себе мертвому телу. К естественной для европейски образованного философа проблеме, весь ли человек умирает со смертью тела или есть душа, которая переживет телесный тлен, это не имеет никакого касательства.

Очерченное брахманистское решение опирается на определенный опыт и вынесенное из него непосредственное убеждение, усмотрение умом, которое в силу непосредственности заслуживает по-европейски наименования интуиции. По-индийски это передается одним из важных оттенков слова даршана, «видение». Однако в качестве обозначения философской традиции со своими фундаментальными основоположениями и рядом авторитетных текстов слово даршана стало употребляться гораздо позже возникновения обеих позиций, и признания атмана (атмавады) и его непризнания (анатмавады). Как уже было сказано, проблема атмана широко обсуждалась в эпоху после II – III вв. н. э., когда развернулись споры философских школ, что условно можно называть диспутами между даршанами. Но обе спорившие партии исходили каждая из своей интуиции, видения, а индийский диспут не предполагает никакой возможности сталкивать и рационально противопоставлять друг другу взаимно несовместимые интуиции. Обсуждаются только выводы из интуиций, самосогласованность каждой из позиций; они критически исследуются на предмет противоречия общеочевидному. Упрощая для наглядности, если противник сможет логически корректно дедуцировать из моего философского тезиса, что вода не мокрая или нечто подобное же, то он опроверг мой тезис. Продуктивно усомниться в чужой, неприемлемой для одного из участников изначальной интуиции можно лишь, затеяв обсуждение условий получения и воспроизводства такой интуиции, но для этого ему надо сперва получить доступ к обучению внутри данной традиции оппонента, а такового доступа сторонним и оппонентам не предоставляли. Поэтому обсуждаются всегда только рациональные следствия, и поэтому во всех случаях, когда мы ныне в состоянии добраться до истоков интуиции и осмыслить их, в результате этого оказывается, что все философские рациональные дискуссии, сколь бы многообразны, тонки и изощрены они ни были, суть нечто вторичное. Они не утрачивают в силу одного этого значимости и могут представлять огромный интерес, скажем, для изучения мышления, но они уже не обогащают наше понимание того, в чем глубинная основа разногласий.

Итак, опишем теперь буддийскую интуицию той же ситуации внутреннего деятеля. Нам известно, что мы не всегда достигаем успеха во внешнем действии. К примеру, человек мог взять в одну руку мобильник и затем при попытке открыть другой рукой очечник обнаружить, что кнопка заела и придется сделать это двумя руками, чего он делать не собирался. Или, позвонив по нужному номеру, услышать в ответ: «Абонент находится вне зоны доступа». А как обстоит дело во внутреннем пространстве действия? Бывают ли и там подобные неудачи? Компетентный ответ на этот вопрос каждый человек может дать лишь по итогам более или менее длительного наблюдения за собой как внутренним деятелем. Все, кто проделал этот опыт, а опыт здесь настоятельно необходим, ибо заочные рассуждения не помогают делу, дают один и тот же ответ: неудачи бывают, но они качественно не таковы, как в пространстве внешнего действия. Не случается ни так, что вместо одного результата внутренний деятель получает другой результат, ни так, что результат получается не так и не так сразу, как деятель рассчитывал. Бывает, и совсем нередко, иное: всё целиком пространство внутреннего действия куда-то девается и расплывается. Человек отвлекся на что-то или просто выпал из внутреннего пространства в недифференцированную невнимательность. Ни очков, ни мобильника, а, к примеру, ощущение, что из реальной форточки дует. Вот это усмотрение, которое потребовало, возможно, большей искушенности, нежели интуиция хозяина, и есть основание альтернативной буддийской интуиции. Согласно ей, противопоставленность хозяина и его хозяйства имеет место лишь при условии некоторой ясности внимания. Если ясность — тут, то совместно появляются как коррелирующие друг с другом элементы ситуации, именуемые хозяином и его хозяйством. Но и пропадают они вместе. Так что хозяин — главный, это верно, однако лишь внутри ситуации, не созданной ни им, не тем более чем-то или кем-то еще, но проявившейся как некоторая ясность. Для более отчетливого понимания этого тезиса предлагается следующая проверка на деле. Выполнить во внутреннем пространстве какое-то элементарно простое действие: надеть очки на нос. Далее постепенно усложнять себе задание, намереваясь выполнить все более трудные действия, либо включить в фоновое условие выполнения отчетливое воображение себе ситуации, в которой данное действие свершается: попытаться принудить себя во внутреннем пространстве надеть очки, видя пред глазами книжную полку с книгами. Это, несомненно, не получится, поскольку эйдетизм не встречается у взрослых людей, занимающихся философией.

Противопоставленность хозяина и его хозяйства имеет место лишь при условии некоторой ясности внимания

Как и в брахманистском случае атмавады, буддийская интуиция естественно понимается как задача, а не как всего лишь констатация. Ситуация ясности предпочтительна перед смутностью. Будем же развивать ясность, поскольку мы иногда понимаем, что ясность ценна, — это когда у нас хватает ясности хотя бы на такое осознание! — а иногда мы настолько смутны, что не понимаем даже этого, зато задним числом осознаем крайнюю нежелательность подобных состояний. Также очевидно, что ясность невозможно создать, сотворить, как ранее было очевидно, что нельзя сделать себя хозяином. Ведь задача ясности встаёт только при наличии ясности как задача удержания её при возможной смене обстоятельств. Нам ясно (!) также, что окончательное обретение полной ясности неотменимо, ибо оно означало бы не что иное, как ее неутрату ни при каких обстоятельствах. В частности и вполне подобно предыдущему рассмотрению, при физической смерти. Таким образом, две интуиции порождают два по видимости очень сходных и равно масштабных проекта избавления от подверженности обстоятельствам и обнаружения себя в вечности. Естественно встает вопрос, какой проект лучше. Это уточненная и преобразованная форма прежнего, обнаружившего свою наивность вопроса, кто прав: брахманистские сторонники ли реальности атмана или отрицающие за ним реальность буддисты. Но оказывается, что ответить на него затруднительно. На собственном опыте ответ получить невозможно поскольку, как мы видели, при серьезном отношении к обоим проектам выходит, что результат любого из них неотменим: не удастся, к примеру, стать хозяином, потом отбросить это достижение, вернув себя в обывательское состояние духа, опробовать буддийские методы обретения ясности, стать, наконец буддой, вспомнить прошлое достижение атмавады и ответственно сказать: «Да, это одно и то же». Или: «Нет, это разное». Невозможно опираться и на проработку истории философской полемики обеих партий. Как потому, что она не избавлена от исторических случайностей, так и потому, что само философское рассмотрение, как оказалось, не доходит до корня проблемы, не затрагивает интуиций. При этом ни одна из партий не была уличена оппонентом в том, что рациональная проекция ее интуиции приводит к заключениям, противоречащим очевидности, т. е. абсурдным.

Пожалуй, это можно считать самым значительным философским результатом дискуссии. Нам остается только поискать в классических текстах заверения авторитетных лиц, которые достигли одного из результатов, будь то по методу атмавады или на буддийском пути. В самом деле, любой из окончательных результатов невообразим и снаружи, объектно не моделируется, ибо, если бы мы сумели это сделать, мы бы тем самым достигли моделируемого результата. А раз так, то обнаружившие себя в этом запредельном для нас состоянии могут знать нечто недоступное всем прочим умам и могут сообщить об этом хотя бы из доброжелательства. Того самого, что движет учителями любой из названных партий, благодаря чему обе традиции до сих пор не вымерли.

Николай Рерих. Падмасамбхава. 1924. Холст, темпера. Музей Н.К. Рериха, Нью-Йорк

Такие заверения обнаруживаются. По форме в них не говорится, что атман и анатман — одно и то же, что было бы вульгарным противоречием. Утверждается иное: то, и другое говорится про одно и то же, а также для одной и той же цели. Трудность понимания этого заверения для европейского философского ума видится в давнем некритическом, нерефлективном отношении к пользованию языком в философии. Что касается обыденности, каждому понятно, что порой мы говорим о вещах, положении дел в мире или на душе у кого-то, потому что таково наше намерение и цель, например (1) «В декабре в северном полушарии бывает самый короткий день». Но иногда мы говорим, упоминая вещи, при этом, не имея цели, сообщить нечто о вещах. Пример: (2) «Принесите мне, пожалуйста, стакан чаю» есть выражение просьбы, а не сообщение о стакане чаю, хотя осмысленность данного сообщения опирается на то, что в мире возможны стаканы с чаем. Наконец, если посетитель приходит к врачу и просит того: «Будьте любезны, осмотрите меня, поймите, чем я болен, и назначьте лечение», то в этой фразе и на поверхностном уровне не сообщается ни о каких вещах мира. Есть лишь прагматическая предпосылка: посетитель врача, чтобы сказать такое со смыслом, очевидно должен чувствовать себя нездоровым.

Но как только мы в Европе переходим в область философии, распространенность и важность высказываний типа (2) и (3) тотчас забывается и выходит, что всё пользование речевой способностью в философии сводится к разговору о каких-то предельно общих объектах. Разумеется, это предрассудок. Ведь философия по своему замыслу есть начинание, преобразующее разум, а в некоторых случаях и личность того, кто ей усердно предался. Без этого отличительного требования ее не отделить от ряда других интеллектуальных и личностных практик, находящихся с нею в отношении семейного сходства. Значит, в процессе овладения индивидуумом философией (два неоднозначных творительных падежа употреблены здесь намеренно, поскольку равно верно и то, что индивидуум овладевает философией, и что философия овладевает индивидуумом) некоторые встречающиеся ему в устных, от философского учителя, и в письменных текстах высказывания или их составные части не суть высказывания об абстрактных философских объектах, хотя видимость упоминания таковых объектов налицо, а суть высказывания-средства изменения его разума. Именно это имеет место и в данном случае. Об атмане или об анатмане говорится не потому, что атман или анатман есть, тем более не потому, что их нет, а для того, чтобы адресат начал процесс самоизменения разума и внимания.

Таково самое глубокое основание и общий фундамент знаменитой контроверзы между буддийскими и брахманистскими философами. Полагаю, что в этом тексте я данную тему принципиально исчерпал. То, что остается, это исторические штудии и изучение техники мышления.

ЛИТЕРАТУРА

Nyāyadaršanam 1985 — Nyāyadarśanam with Vātsyāyana’s Bhašya, Uddyotakara’s Vārttika. Vācaspati Miśra’s Tātparyaţīkā & Viśvanātha’s Vŗrtti. Munshiram Manoharlal Publisher, 1985.

Vācaspatya 1873 — Vācaspatya A ComprehensiveSanskrit Dictionary. Vol. III. Calcutta, 1873.

Упанишады 1991 — Упанишады. Памятники письменности Востока. Т. 1 – 3. М.: Наука; Ладомир, 1991.

Семенцов 1981 — Семенцов В. С. Проблемы интерпретации брахманической прозы (ритуальный символизм). М.: Наука; ГРВЛ, 1981.

Примечания