Блуждающий ум — несчастный ум

Оригинал статьи вышел в журнале «Science» в 2010 году (vol 330). «Эрос и Космос» решил вновь привлечь внимание читателей к этому знаковому исследованию публикацией его нового перевода на русский язык. Интересно, изменились ли наши умы за прошедшие 10 лет? Перевод статьи: Никита Свистунов при участии Сергея Гуленкина.

В отличие от других животных люди тратят много времени на размышления о том, что не происходит вокруг них, думая о событиях, которые произошли в прошлом, могут произойти в будущем или никогда не произойдут вообще. Действительно, «мышление, не зависящее от стимулов», или «блуждание ума» (mind wandering), по-видимому, является режимом работы мозга по умолчанию, или его пассивным режимом (1 – 3). Хотя эта способность является выдающимся эволюционным достижением, позволяющим людям учиться, рассуждать и планировать, она может иметь эмоциональную цену. Многие философские и религиозные традиции учат, что счастье можно обрести, живя в текущем моменте, и практикующих обучают сопротивляться блужданию ума и «быть здесь и сейчас». Эти традиции предполагают, что блуждающий ум — несчастный ум. Правы ли они?

Лабораторные эксперименты многое раскрыли о когнитивных и нейрональных основах блуждания ума (3 – 7), но мало о его эмоциональных последствиях в повседневной жизни. Самый надежный метод исследования эмоций в реальном мире — это выборка опыта, которая включает в себя контакт с людьми, когда они заняты своей повседневной деятельностью, и просьбу сообщить о своих мыслях, чувствах и действиях в этот момент. К сожалению, сбор отчетов в режиме реального времени от большого количества людей, когда они занимаются своей повседневной жизнью, настолько громоздок и дорог, что выборка опыта редко использовалась для исследования взаимосвязи между блужданием ума и счастьем и всегда ограничивалась очень небольшими выборками (8, 9).

Мы решили эту проблему, разработав веб-приложение для iPhone (Apple Incorporated, Купертино, Калифорния), которое мы использовали для создания необычно большой базы данных, содержащей отчеты о мыслях, чувствах и действиях широкого круга людей в режиме реального времени по мере того, как они занимались своими повседневными делами. Приложение связывается с участниками через их iPhone в случайные моменты в часы бодрствования, задает им вопросы и записывает их ответы в базу данных на www​.trackyourhappiness​.org. База данных в настоящее время (на момент публикации статьи в 2010 году. — Прим. ред.)  содержит почти четверть миллиона отчетов от примерно 5000 человек из 83 разных стран в возрасте от 18 до 88 лет, которые в совокупности представляют каждую из 86 основных профессиональных категорий.

Чтобы выяснить, как часто умы людей блуждают, по каким темам они блуждают и как эти блуждания влияют на их счастье, мы проанализировали отчеты 2250 взрослых (58,8% мужчин, 73,9% проживающих в США, средний возраст 34 года), которым случайным образом назначалось ответить на вопрос о счастье («Как вы себя чувствуете сейчас?»), используя непрерывную скользящую шкалу от очень плохо (0) до очень хорошо (100), вопрос о деятельности («Что вы сейчас делаете?»), ответ на который состоял в подтверждении одной или нескольких из 22 активностей, адаптированных из метода реконструкции дня (10, 11), и на вопрос о блуждающем уме («Вы думаете о чем-то другом, чем то, что вы делаете в настоящее время?»), ответ на который был одним из четырех вариантов: нет; да, что-то приятное; да, что-то нейтральное; или да, что-то неприятное. Наш анализ выявил три факта.

Во-первых, умы людей часто блуждали, независимо от того, чем они занимались. Блуждание ума наблюдалось в 46,9% отчетов и по крайней мере в 30% отчетов, взятых во время каждого вида деятельности, кроме занятий любовью. Частота блуждания ума в нашей реальной выборке была значительно выше, чем обычно наблюдается в лабораторных экспериментах. Удивительно, но характер деятельности людей лишь незначительно влиял на то, блуждали ли их умы, и почти не влиял на приятность тем, по которым их умы блуждали (12).

Во-вторых, многоуровневая регрессия показала, что люди были менее счастливы, когда их умы блуждали, чем когда они не блуждали [наклон (b) = –8,79, P <0,001], и это было верно во время всех видов деятельности, включая наименее приятные. Хотя умы людей были более склонны блуждать к приятным темам (42,5% отчетов), чем к неприятным (26,5% отчетов) или нейтральным темам (31% отчетов), люди не были более счастливы, думая о приятных темах, чем о своих текущих активностях (b = –0,52, незначительно) и были значительно более разочарованы, думая о нейтральных темах (b = –7,2, P <0,001) или неприятных темах (b = –23,9, P <0,001), чем о своей текущей активности (рис. 1, внизу). Хотя известно, что плохое настроение вызывает блуждание ума (13), анализ временной задержки убедительно свидетельствует о том, что блуждание ума в нашей выборке в целом было причиной, а не просто следствием несчастья (12).

Блуждание ума в целом было причиной, а не просто следствием несчастья

В-третьих, то, что думали люди, лучше предсказывало их уровень счастья, чем то, что они делали. Характер деятельности людей объясняет 4,6% разброса в уровне счастья у одного человека и 3,2% разброса в уровне счастья между разными людьми, тогда как блуждание ума объясняет 10,8% разброса в уровне счастья у одного челвоека и 17,7% разброса в уровне счастья между разными людьми. Разброс, объясняемый блужданием ума, в значительной степени не зависел от разброса, объясняемого характером деятельности, что позволяет предположить, что эти два фактора влияют на счастье независимо друг от друга.

В заключение можно сказать, что человеческий ум — это блуждающий ум, а блуждающий ум — это несчастный ум. Способность думать о том, чего не происходит, — это когнитивное достижение, за которое приходится платить эмоциональную цену.

Среднее значение счастья во время каждого вида деятельности (вверху), и в то время, когда ум блуждал по неприятным темам, нейтральным темам, приятным темам, или же блуждания не было (внизу). Пунктирная линия обозначает среднее значение счастья на основании всех отчетов. Размер кругов указывает на частоту вариантов ответа. Самый большой круг («блуждания ума не было») соответствует 53,1% отчетов, и самый маленький круг («молитва/поклонение/медитация») соответствует 0,1% отчетов.

Источники и примечания

1. M. E. Raichle et al., Proc. Natl. Acad. Sci. U.S.A. 98, 676 (2001).
2. K. Christoff, A. M. Gordon, J. Smallwood, R. Smith, J. W. Schooler, Proc. Natl. Acad. Sci. U.S.A. 106, 8719 (2009).
3. R. L. Buckner, J. R. Andrews-Hanna, D. L. Schacter, Ann. N. Y. Acad. Sci. 1124, 1 (2008).
4. J. Smallwood, J. W. Schooler, Psychol. Bull. 132, 946 (2006).
5. M. F. Mason et al., Science 315, 393 (2007).
6. J. Smallwood, E. Beach, J. W. Schooler, T. C. Handy, J. Cogn. Neurosci. 20, 458 (2008).
7. R. L. Buckner, D. C. Carroll, Trends Cogn. Sci. 11, 49 (2007).
8. J. C. McVay, M. J. Kane, T. R. Kwapil, Psychon. Bull. Rev. 16, 857 (2009).
9. M. J. Kane et al., Psychol. Sci. 18, 614 (2007).
10. D. Kahneman, A. B. Krueger, D. A. Schkade, N. Schwarz, A. A. Stone, Science 306, 1776 (2004).
11. A. B. Krueger, D. A. Schkade, J. Public Econ. 92, 1833 (2008).
12. Подробное описание методов исследования можно найти в оригинальной публикации.
13. J. Smallwood, A. Fitzgerald, L. K. Miles, L. H. Phillips, Emotion 9, 271 (2009).
14. Благодарности: V. Pitiyanuvath—  за разработку www. trackyourhappiness​.org; R. Hackman, A. Jenkins, W. Mendes, A. Oswald, and T. Wilson — за полезные комментарии.

Let’s block ads! (Why?)

Как построить культуру хорошего здоровья

Оригинал статьи на английском языке увидел свет в журнале YES! (зима 2016).  Перевод выполнен специально для журнала «Эрос и Космос», публикуется впервые.

Габор Мате. Источник: drgabormate​.com

«Я никогда не злюсь, — говорит персонаж одного из фильмов Вуди Аллена. — Вместо этого я выращиваю опухоль». В этом шутливом замечании содержится намного больше научной истины, чем распознали бы многие врачи. Господствующая медицинская практика в большинстве своём игнорирует роль эмоций в физиологическом функционировании человеческого организма. Тем не менее, научные данные в изобилии свидетельствуют о том, что эмоциональные переживания людей на протяжении всей жизни оказывают глубокое влияние на здоровье и болезнь. И, поскольку эмоциональные паттерны являются реакцией на психологическую и социальную среду, болезнь в человеке всегда говорит нам о семье, состоящей из нескольких поколений, и о более широкой культуре, в которой разворачивается жизнь этого человека.

Мы, люди, являемся биопсихосоциальными существами, здоровье или болезнь которых отражает наше отношение к миру, в котором мы живём, включая все переменные — семью, класс, пол, расу, политический статус и физическую экологию, частью которой мы являемся. Недавняя статья от Национальных институтов здоровья США призывала к новой основополагающей теории для медицины, основанной на «биопсихосоциально-экологической парадигме». Учитывая идеологические ограничения господствующей медицины, эта прогрессивная инициатива вряд ли будет услышана в ближайшее время.

Ещё во втором веке римский врач Гален отмечал связь между эмоциональной нагрузкой и болезнью — наблюдение, которое многие другие врачи повторяли на протяжении веков. Путь от стрессовых эмоций, часто неосознаваемых, к физическим болезням зачастую был очевиден для меня как семейного врача и специалиста, оказывающего паллиативную помощь, хотя ничто в моём медицинском образовании даже отдалённо не намекало на такую связь. Я видел людей с хроническими заболеваниями всех видов — от злокачественных опухолей или аутоиммунных заболеваний, таких как ревматоидный артрит или язвенный колит, до стойких кожных заболеваний, таких как экзема и псориаз, и неврологических расстройств, таких как болезнь Лу Герига (БАС), рассеянный склероз, болезнь Паркинсона и даже деменция, — для которых были характерны определённые несомненные особенности эмоциональной жизни. Среди последних было хроническое подавление так называемых отрицательных эмоций, особенно здорового гнева, как в ироничном признании персонажа Вуди Аллена; исключительное чувство долга, роли и ответственности; чрезмерная забота об эмоциональных потребностях других людей при игнорировании собственных; и, наконец, глубинное убеждение, часто, опять же, бессознательное, что человек ответственен за то, что чувствуют другие люди, и что он никогда не должен разочаровывать других. Выражение «хорошие умирают молодыми», к сожалению, имеет больше оснований, чем мы порой признаём.

Подтверждая примером это состояние перегруженности чувством долга, роли и ответственности, Джулия Бэрд, автор «New York Times», недавно сообщила о том, что ей поставили диагноз «рак яичников». «Я всегда была здоровой и сильной, — написала она в недавней колонке. — Я регулярно занимаюсь горячей йогой и плаваю на двухкилометровом участке в заливе, изобилующем рыбой, недалеко от моего дома в Сиднее, при этом ухаживая за двумя моими маленькими детьми, ведя телепередачу, трудясь над колонкой и внося окончательные правки в книгу, которую я пишу». Ненароком Бэрд обрисовывает именно такую «я могу сделать всё что угодно, я буду всем для всех» многозадачную личность, которую я обнаружил в каждом, кого когда-либо встречал с этой особой злокачественной опухолью. Люди не осведомлены, и врачи в свою очередь редко способны их проинформировать, что подобный возложенный на себя стресс является основным фактором риска для всевозможных заболеваний.

Однако верно ли, что мы только сами возлагаем на себя стресс? Это не совсем так. Материалистическая культура учит своих членов, что их ценность зависит от того, что они производят, достигают или потребляют, а не от их человеческого бытия как такового. Многие из нас считают, что мы должны постоянно доказывать и оправдывать свою ценность, что мы должны продолжать иметь и делать, чтобы оправдать наше существование.

Лу Гериг, великий бейсболист, в честь которого названа болезнь БАС (боковой амиотрофический склероз), воплощал самоотречение в n-й степени, как и все люди с БАС, которых я когда-либо лечил, с которыми беседовал или о которых читал — или которые были описаны в медицинских документах. Его знаменитый рекорд по количеству последовательных игр говорит не о его неразрушимости, но о его нежелании отказаться от своей самоидентификации как неуязвимого, без всякой необходимости. Он получал травмы, как и все остальные спортсмены: все его пальцы были сломаны хотя бы один раз, некоторые — чаще. Он был готов продолжать игру, даже когда корчился от боли, когда боль в животе доходила до агонии, но чувство ответственности не давало ему позволить себе отдых.

История Герига, как и истории многих людей с хроническими заболеваниями, оставляет нас с вопросом о том, как такие эмоциональные паттерны могут стимулировать физическое заболевание. Почему люди развивают и поддерживают такие самоповреждающие черты?

Навязчивое пренебрежение собой и эмоциональное подавление никогда не бывают преднамеренными или сознательными — никто не может быть виноват в этом. Они начинают развиваться в раннем детстве как механизмы приспособления. У Герига, например, был отец-алкоголик и мать, испытывавшая сильный стресс. В детстве он приобрёл оболочку неуязвимости, потому что на него была возложена ответственность за эмоциональную заботу о родителях. По словам психиатра Джона Боулби, пионера в области исследований и теории привязанности, такая инверсия ролей неизбежно становится источником патологии для ребёнка в будущем. В детстве Гериг был вынужден развивать маску, которая со временем стала его неизгладимой самоидентификацией. Так он приспособился к своей дисфункциональной среде; он не знал иного пути.

В недавней статье в журнале «Pediatrics» хорошо сформулировано представление о том, что динамика преодоления трудностей в раннем детстве может привести к заболеваниям и дисфункциям у взрослого человека:

«Краткосрочные физиологические и психологические корректировки, необходимые для текущего выживания и адаптации… могут привести к долгосрочным последствиям в обучении, поведении, здоровье и долголетии».

В течение нашего зависимого и уязвимого детства у нас развивается тот психологический, поведенческий и эмоциональный состав, который впоследствии мы принимаем за себя. Этот состав, который мы называем личностью, часто маскирует реального человека с реальными потребностями и желаниями. Личность — это не ошибка. В стрессовой среде она развивается, прежде всего, как защита — защита, которая может превратиться в саботажника.

Разделение разума и тела — ошибочное мнение, несогласующееся с наукой. Черты личности, то есть психологические паттерны, приводят к заболеваниям по той причине, что мозговые сети и системы, которые обрабатывают эмоции, не только оказывают глубокое влияние на наши вегетативные нервы, но и на сердечно-сосудистую, гормональную и иммунную системы: в действительности все они взаимосвязаны. Недавно возникшая, но уже не новая дисциплина психонейроиммунологии очертила многие неврологические и биохимические механизмы, которые объединяют все эти, казалось бы, разрозненные системы в одну суперсистему.

Разделение разума и тела — ошибочное мнение, несогласующееся с наукой

Заставляющий затаить дыхание отчёт в «Science Daily» рассказывает о последней такой находке, поступившей из Виргинского университета:

«В ошеломляющем открытии, которое опрокинуло то, что десятилетия изучали по учебникам, исследователи определили, что мозг напрямую связан с иммунной системой посредством сосудов, о существовании которых ранее известно не было. Это открытие может иметь глубокие последствия для заболеваний от аутизма до болезни Альцгеймера и рассеянного склероза».

В сущности, когда мы подавляем эмоции — точно так же, как когда мы совершенно их не контролируем, например, в моменты безудержной ярости, — мы вредим нашей нервной системе, гормональному аппарату, иммунной системе, кишечнику, сердцу и другим органам. Результатом может быть хроническое или острое заболевание. Так как подавленный гнев в конечном счёте оборачивается против нас, то же может произойти и с иммунной системой, как, например, при аутоиммунных заболеваниях.

Взаимодействие между мозгом и телом также определяет тот факт, что неблагоприятные обстоятельства в раннем детстве — даже во внутриутробном периоде — оказывают на нас в долгосрочной перспективе не только психологическое и эмоциональное воздействие. Физическое воздействие переживаний в раннем детстве может напрямую способствовать развитию заболеваний. Исследования, проведённые в Соединённых Штатах и Новой Зеландии, показали, например, что у здоровых взрослых, переживших плохое обращение в детстве, в ответ на стрессовые переживания в крови чаще повышался уровень воспалительных маркеров. Подобные сверхактивные стрессовые реакции, в свою очередь, являются фактором риска возникновения таких заболеваний, как болезни сердца, диабет и целый ряд других расстройств.

Невозможно переоценить влияние детской психологической травмы на психическое и физическое здоровье взрослого человека. Мириады исследований показали, что страдания в раннем возрасте усиливают многие заболевания, начиная от психических заболеваний, таких как депрессия, психоз или зависимость, до аутоиммунных заболеваний и заканчивая раком. Одно канадское исследование показало, что жестокое обращение в детстве повышает риск заболевания раком почти на 50 процентов, даже при учёте влияния образа жизни, например курения и алкоголизма.

Зависимости, в частности, являются реакцией на раннюю травму. Будь то наркотики, еда, азартные игры или любая другая форма — всё это попытки успокоить стресс и эмоциональную боль. Первый вопрос никогда не заключается в том, почему зависимость, но почему боль? Мы не сможем понять зависимости, осаждающие наше общество, не осознав страдания и стресс, которые они призваны облегчить, или детскую травму у их истоков. В этом свете эпидемия ожирения, с которой мы сейчас сталкиваемся, отражает в первую очередь эпидемию боли и стресса.

Первый вопрос никогда не заключается в том, почему зависимость, но почему боль?

Поразительно, но большинство студентов-медиков ни разу не слышат слово «травма» за все годы обучения, кроме как в смысле физической травмы. «Медицинская профессия характеризуется травмафобией», — сказал мне однажды известный коллега из Сан-Франциско. В результате это катастрофично сказывается на уходе за пациентами, будь то лечение физических или психических заболеваний — различие, которое, учитывая единство разума и тела, само по себе вводит в заблуждение.

Динамика отдельно взятой семьи разворачивается в контексте культуры и общества. Точно так же, как семьи имеют свою историю, в которой они передают травмы из поколения в поколение, то же происходит и с обществами. Таким образом, мы можем увидеть, почему бедные, и расово угнетённые, и исторически травмированные люди более склонны к болезням. Стоит ли упоминать о высоком уровне алкоголизма, насилия, ожирения, диабета и смертности от передозировок среди коренного населения Северной Америки и, скажем, Австралии, или об относительно неблагоприятных перспективах здоровья и продолжительности жизни чернокожих американцев?

Последствия травмы охватывают многие поколения за счёт повторяющихся психологических дисфункций. Новая наука эпигенетика выявляет механизмы, которые влияют даже на функционирование генов. Дети людей, переживших Холокост, например, унаследовали изменённые генетические механизмы, ведущие к отклоняющемуся от нормы уровню гормонов стресса. Исследования на животных показывают, что физиологические последствия психологической травмы могут передаваться даже третьему поколению.

Наконец, семейные стрессы, травмы и социальные и экономические лишения могут также влиять на развитие человеческого мозга таким образом, что это приводит к поведенческим проблемам, проблемам с обучением и психическим заболеваниям. Исследования с помощью компьютерной томографии, проведённые в Висконсинском университете, показали, что центры мозга, отвечающие за успеваемость, были до 10 процентов меньше у детей, выросших в беднейших семьях. Почему? Потому что человеческий мозг сам по себе является социальным органом, нейрофизиологическое и нейрохимическое развитие которого определяется теми отношениями, в которых находится ребёнок. Говоря словами процитированной выше статьи в «Pediatrics»:

«Взаимодействие между генами и переживаниями буквально формирует схему развивающегося мозга и испытывает критическое влияние со стороны взаимной отзывчивости отношений взрослого и ребёнка, особенно в раннем детстве».

Родители, страдающие от охватывающих многие поколения травм, проблем с отношениями, экономической незащищённости, материнской депрессии или социальной разобщённости, просто не в состоянии обеспечить своих детей отстроенными взаимодействиями с «взаимной отзывчивостью», которые необходимы для оптимального развития ребёнка. Результатом этого является эпидемия нарушений развития у наших детей, которую мы наблюдаем в настоящее время. В соответствии с преобладающей идеологией, медицинская реакция в основном носит фармацевтический характер. Вместо того, чтобы обратить внимание на окружающую среду, которая на протяжении всего детства формирует мозг, мы стремимся манипулировать химией мозга ребёнка.

Что же тогда делать людям, когда врачи, эти стражи услуг здравоохранения и их основные поставщики, слепы к основным реалиям того, что ведёт к здоровью и что его подрывает? Когда их подготовка отказывает им в знании непоколебимого единства разума и тела, эмоций и физиологии? Когда они не признают, что социальные факторы являются гораздо более мощными детерминантами здоровья, чем генетическая предрасположенность? Когда они не осознают мощную роль психологической травмы в жизни человека?

На социальном уровне мы должны понимать, что здоровье — это не индивидуальный результат, а следствие социальной сплочённости, общинных связей и взаимной поддержки. В этой отчуждённой культуре, где «друзья» могут быть скорее виртуальными электронными сущностями, а не людьми, слишком многие страдают от того, что психолог Чикагского университета Джон Качиоппо называет «летальностью одиночества». Нам нужен широкий сдвиг в мировоззрении и практике, осуществлённый сознательно и намеренно, в сторону культуры, основанной на фундаментальной социальности человека. Мы слишком хорошо знаем, из фактов слишком убедительных и мрачных, чтобы их оспаривать, что эмоциональная изоляция убивает.

Политики и общественные лидеры должны усвоить, что экономическое и социальное неравенство, отсутствие безопасности и стрессы, а также расовое или этническое неравенство, неизбежно приводят к проблемам со здоровьем и значительному росту расходов на здравоохранение. По правде говоря, почти все болезни — это социальные болезни.

Забота о здоровье должна начинаться с момента зачатия. В утробе растущий человек уже страдает от материнского стресса. Беременным женщинам необходимо гораздо больше, чем анализы крови, физические обследования и ультразвуковая диагностика. Они нуждаются в эмоциональной поддержке, чтобы гормоны стресса не поступали хронически в организм плода через пуповину. Современные методы родовспоможения, чрезмерно медикализованные, препятствуют естественным физиологическим процессам и формированию привязанности между матерью и ребёнком.

Учитывая, что роль родительского присутствия и настройки всё больше подчёркивается в исследованиях развития мозга и личности, молодым матерям и отцам необходимо помочь проводить гораздо больше времени со своими детьми. В передовых европейских странах даже отцам предоставляется родительский отпуск.

Взрослые должны знать, даже если их врачи часто не осведомлены об этом, что их проблемы со здоровьем редко являются изолированными проявлениями. Любой симптом, любая болезнь — это также возможность подумать о том, где наша жизнь вышла из равновесия, где наши детские способы справляться с проблемами стали неадаптивными и влекут за собой высокие затраты на наше физическое благополучие.

Когда мы принимаем на себя слишком большой стресс, будь то на работе или в личной жизни, когда мы не в состоянии сказать «нет», неизбежно наши тела скажут это за нас. Мы должны быть очень честными с самими собой, очень сострадательными, но очень тщательными при рассмотрении того, как наши детские программы всё еще работают в нашей жизни, в ущерб нам.

В конечном счёте, исцеление идёт изнутри. Само это слово происходит от слова «цельность». Быть цельным — это гораздо больше, чем переживать отсутствие болезней. Это полное и оптимальное функционирование человеческого организма в соответствии с его природными возможностями. По таким стандартам мы живём в культуре, которая оставляет нас где-то далеко от здоровья.

Важность питания и здоровой экологии, окружающей среды, свободной от токсинов и загрязнения, едва ли нужно подчёркивать. Они также являются в большей степени социальными вопросами, чем индивидуальными.

Меня часто спрашивают, как люди должны обращаться к своим врачам, которые могут быть очень искусными в своём деле, но ограничены узостью медицинской идеологии. «Это то же самое, что ходить в пекарню, — отвечаю я. — Когда вы заходите в пекарню, не просите салями, точно так же, как когда вы идёте к мяснику, бесполезно просить печенье». Получайте, что может предложить врач — и часто это может быть чудесно, — но не ищите того, что он предложить не может. Найдите альтернативные источники того, что не может предоставить большинство врачей: целостный подход, учитывающий не органы и системы, а весь человеческий организм. Возьмите на себя ответственность за то, как вы живёте, за пищу, которую вы глотаете, за ваше эмоциональное равновесие, за ваше духовное развитие, за целостность ваших отношений.

Дайте себе — так хорошо, как только вы можете, — то, что ваши родители хотели бы подарить вам, но, возможно, не смогли: полноценную заботу, внимательное осознавание и сострадание. Сделайте так, чтобы дарение себе этих качеств стало вашей повседневной практикой.

«Культура может быть токсичной или питательной», — пишет Том Хартманн. Если мы хотим взять на себя полную ответственность за здоровье в нашем обществе, мы должны не только бдительно следить за своим личным благополучием, но и работать над изменением структур, институтов и идеологий, которые держат нас в трясине токсичной культуры.

Let’s block ads! (Why?)

Внутренний ландшафт красоты: интервью с Джоном О’Донохью

Перевод интервью c ирландским поэтом и философом Джоном О’Донохью (1956 – 2008) выполнен с разрешения проекта «On Being» специально для журнала «Эрос и Космос». Оригинал подкаста впервые вышел в эфир 28 февраля 2008 года. Подкаст сопровождается русскими субтитрами. Если они не включаются автоматически, их необходимо включить вручную в окошке YouTube. Составление и перевод субтитров: Соня Пигалова. Текст транскрипта отредактировал Сергей Гуленкин. Фото на обложке материала: © Colm Hogan. Напомним, что продолжается сбор средств на работу журнала, поддержать проект можно здесь.

«Красота — это не только и не столько миловидность, красота ближе к более всестороннему, сущностному становлению. В этом смысле я считаю, что красота — это возникающая наполненность, более полное чувство благодати и изящества, более насыщенное чувство глубины и возвращение домой к обогащенной памяти о твоей разворачивающейся жизни».

Джон О’Донохью

Криста Типпетт: Ни одна из бесед, что я проводила, не была так любима, как эта беседа с ирландским поэтом и философом Джоном О’Донохью. Он утверждал, что красота — это человеческое призвание. Всю жизнь он был по-кельтски очарован внутренним пейзажем человека и тем, что он называл «невидимым миром», постоянно переплетающимся с тем, что мы можем познать и увидеть. Это одно из последних его интервью, записанное незадолго перед его смертью в 2008 году, но голос и тексты Джона О’Донохью продолжают проливать свет древней мистической мудрости на проблемы и ориентиры современности.

«Anam Cara» была опубликована в 1997 году и стала международным бестселлером (в 2020 году книга вышла на русском языке. — Прим ред.). Его последней работой был сборник «Благословить пространство между нами», изданный посмертно. Он родился в 1956 году в графстве Клэр в Западной Ирландии. Исторически эта часть мира была очагом кельтского христианства, где глубокое чувство таинства сплелось в жарких объятиях с природой, телом и чувствами. По этим верованиям божественное проявляется везде и во всем.

Джон О’Донохью поступил в семинарию еще в юности и 19 лет был католическим священником. Но в 1980-е он отправился в Германию изучать философию Гегеля. Впоследствии он оставил духовенство и посвятил все свое время медитации и написанию текстов о красоте, дружбе и о том, как видимое и невидимое, материальное и духовное переплетаются в человеческом опыте.

Фото: © Ann Cahill

Криста Типпетт: Пожалуйста, расскажите подробнее о ваших корнях, что вас сформировало. Что изначально задало форму и направление той духовной, философской и поэтической перспективе, которой вы придерживаетесь сейчас?

Джон О’Донохью: Это настоящее благословение — родиться среди невероятных пейзажей Западной Ирландии. И это в районе Буррен, где везде сплошной известняк. И это голый известняковый ландшафт. Мне всегда казалось, что формы известняка настолько абстрактны и эстетичны, будто бы они были созданы неким диким сюрреалистическим божеством. Так что уже ребенком я выходил на этот простор, и меня ждало необъятное и дикое приглашение расширить мое воображение. И все это на берегу океана, где океан и камни ведут свою древнюю беседу.

К.Т.: Я знаю, что «пейзаж» — это ваше ключевое слово, которое вы используете не только для описания мира природы, но и важное слово для описания того, как люди познают себя и движутся по свету. Я не была в том месте, откуда вы родом, но я думаю, что западное побережье Шотландии и Ирландии — это совершенно необыкновенная, дикая, грубая и мрачная красота. Пожалуйста, расскажите, как вы пришли к пониманию ландшафта как чего-то, что формирует каждого из нас.

Д.О’Д.: Я уверен, что имеет огромное значение, встаете ли вы утром и выходите из дома и считаете, что перед вами мертвая географическая локация, которую используют, чтобы добраться до пункта назначения, или же вы возникаете в пейзаже, который так же жив, как и вы, если не живее, просто совсем в другой форме. И если выйти ему навстречу с открытым сердцем и с истинной наблюдательностью и благоговением, то вы будете абсолютно поражены тем, что вам откроется. Я думаю, что это было одним из открытий кельтского воображения: пейзаж — это не просто материя, он действительно живой. Что поражает меня в пейзаже, так это то, что пейзаж приглашает вас в осознанный режим покоя, уединения и тишины, где вы по-настоящему можете воспринимать время.

К.Т.: Вы говорите о пейзаже как о мире природы вокруг нас? Я поясню: я помню, как спустя несколько лет после посещения этого прекрасного, первозданного и дикого берега Шотландии, однажды летом я работала с детьми в очень бедном городском районе. И мне часто хотелось перенести их туда хотя бы на час, чтобы, открыв глаза и осмотревшись, они бы увидели такую красоту, которая открывает столько возможностей. Поэтому мне интересно, как эта кельтская чувствительность может говорить с людьми, у которых нет такой красоты вокруг. Такой красоты.

Д.О’Д.: Я согласен с вами в том, что большая часть городского планирования, особенно в бедных районах, обделяет бедных вдвойне, потому что окружает их уродством. Понятно, что там так трудно найти и поддерживать нежность. Например, моя подруга, которая неделю назад была абсолютно истощена в Лондоне, поехала на юг Англии провести неделю у медленного океана. Теперь она полностью восстановилась, пришла в себя.

Но я думаю, что дело не только в присутствии пейзажа снаружи. Солнце восходит и сумерки опускаются даже в самом суровом районе. Я думаю, что налаживание связи со стихиями может стать способом войти в один ритм со вселенной. Я уверен, что присутствие чего-то снаружи можно перенести вовнутрь и сделать опорой — даже через память или воображение.

Я думаю — и по своей сути это вопрос красоты — что пока мы говорим, есть люди, которые держатся на передовом фронте и не дают умереть живой ткани человечности в местах, где творятся чудовищные зверства, где видно то, что человеческие глаза никогда не должны видеть, и они могут это выдержать, потому что в них есть некое чувство красоты, знающее горизонт, к которому нас влечет изнутри. Мне нравится фраза Паскаля о том, что всегда нужно держать в уме нечто прекрасное. Вот что я делал в самые тяжелые времена: если сохранить некий контур, на который можно время от времени поглядывать, это поможет вынести непроходимую тьму.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Мне вспомнилась мысль теолога Рейнхольда Нибура, который начинает свою книгу «Природа и судьба человека» следующей строкой: «Человек — это самая вопиющая проблема для него же самого». Еще мне вспоминается ключевая работа в культуре современной психологии, книга Скотта Пека, которая начинается со слов «Жизнь трудна». А затем я читаю эту строку, с которой начинается ваша книга «Anam Сara», и это совсем другой подход к анализу положения человечества: «Так странно быть здесь. Тайна никогда не покидает вас». Расскажите об этом как о способе размышления о том, что значит быть человеком, о том, как вы к этому пришли, и что вы имеете в виду, когда пишете эти слова.

Д.О’Д.: Если подумать о языке и о сознании, кажется невероятным, что мы способны издавать звуки, которые могут по-настоящему достигнуть другого. Думаю, красота того, каково это — быть человеком, заключается в том, что мы невероятно близки друг к другу, мы знаем друг о друге, но при этом мы не знаем и никогда не можем знать, что другой человек чувствует внутри.

Это поразительно! Вот я сижу перед вами и гляжу на ваше лицо, а вы глядите на мое, и при этом ни один из нас никогда не видел своего лица. И в некотором роде мысль — это лицо, которое мы облекаем в тот смысл, что мы чувствуем, и нам с этим приходится непросто, а мир всегда настолько велик, интенсивен и странен, что даже наша самая лучшая мысль до него не дотянется. В этом таинство поэзии. Поэзия пытается идти об руку с тайной по мере ее разворачивания и неким образом проявить ее присутствие, дать ей родиться.

Обложка русского издания книги «Anam Сara»: «Олимп — Бизнес», 2020

К.Т.: Что вы имеете в виду, когда пишете, что каждый из нас художник?

Д.О’Д.: Я имею в виду, что каждый активно вовлечен в создание своей действительности, нравится нам это или нет. Она никогда не является просто данной нам, даже если так кажется. Вы постоянно придаете ей форму, выстраиваете ее. В этом отношении я считаю, что каждый из нас — художник.

Во-вторых, я верю, что у каждого есть воображение. Неважно, насколько зрелым, взрослым и заумным кто-то выглядит, этот человек по сути все еще бывший ребенок. А когда мы были детьми, мы все жили в мире воображения. Помните, нам говорили: «Не ходи за ту стену, там монстры»? Боже, что за мир вы придумаете по ту сторону стены! Или когда вы задаете такие вопросы, как «Почему небо голубое?» или «Где живет Бог?» и так далее. Когда я впервые поехал в Америку, я спросил мою 7-летнюю племянницу: «Что тебе привезти из Америки?» Она: «Ыы». Ее отец сказал: «Попроси что-нибудь, а то ничего не получишь». И Кэти спрашивает: «А что в ней?». По-моему, это прекрасный вопрос про Америку.

Так что, во-первых, опыт детства, а во-вторых, каждую ночь мы спим и видим сны. А сон — это замысловатый текст, переполненный воображением, фигурами и драмой, который мы отправляем сами себе. Так что я верю, что у каждого из нас глубоко в сердце есть способность к воображению, и мы все этим занимаемся.

К.Т.: И когда я вас читала, я думаю, вы также говорите, что просто акт жизни, создания нашей жизни, роста, движения во времени — это творческий акт. Это произведение искусства, которое восхваляет и воздает честь тому, что мы делаем.

Д.О’Д.: Совершенно верно. И меня поражает это в нас: мы такие странные. Мы упускаем из виду то, насколько мы странные. Вы никогда не встретите человека… Можно встретить тех, кто ищет разные вещи, но вы никогда не встретите того, кто вам скажет: «Я ищу вчерашний день. Куда он делся?» Мы принимаем как должное, что он растворился в пустоте.

Это с одной стороны. А с другой — мы понятия не имеем, что вынесет на берег утро завтрашнего дня. Так что мы всегда активно вовлечены: мы принимаем и придаем форму.

Джон О’Донохью. Фото: © Bill O’Leary

К.Т.: Вот что вы писали о времени: «Возможность — это тайное сердце времени. На своей внешней поверхности время уязвимо для быстротечности. В глубине своего сердца время — это преображение». Скажите, как вам удается обладать, не знаю, более глубоким чувством времени, потому что вы наследник кельтской традиции?

Д.О’Д.: Да, думаю, отчасти это так — кельты и т. д. Ведь в Ирландии до сих пор, несмотря на то, как быстро ее захватывает потребление, на западе Ирландии, где я живу, все еще есть чувство времени. Всему есть время. «Когда Бог сотворял время, Он создал его достаточно» и т. д. (ирландская поговорка). Я считаю, что одна из величайших проблем современной жизни — это то, как время стало нашим врагом.

К.Т.: Время издевается над нами. Мы у него в плену.

Д.О’Д.: Да! 7 из 10 человек, которые обращаются к врачу, страдают от того, что было вызвано стрессом. В психологии множество книг посвящено стрессу, но для меня, с точки зрения философии, стресс — извращенные отношения с временем. Вместо того, чтобы быть творцом своего времени, вы стали его целью и жертвой, а время стало рутиной. Так что к концу дня у вас, вероятно, не было ни секунды для себя, когда вы могли бы по-настоящему расслабиться и просто быть.

Майстер Экхарт, которого я люблю, сказал: «Столько людей спрашивают меня: как мне молиться, как думать, что делать? И все время они игнорируют самый главный вопрос: как мне быть?» Я думаю, когда вы замедляетесь, вы находите свой ритм. А когда вы входите в ритм, вы попадаете в другое время. Например, в этой стране есть разные часовые пояса, но часовые пояса есть и внутри нас. Есть время с поверхности — время высоких скоростей, время феррари.

К.Т.: И излишне структурированное.

Д.О’Д.: Да. Его все время у вас крадут. Но что если спуститься вниз, как делает Дэн Сигел, мой друг, с его прекрасной медитацией. Представьте, как волнуется поверхность океана. Но если спуститься на глубину, там все спокойно и медленно.

К.Т.: Насколько я понимаю, вы говорите, что людям нужно создавать больше пространства и покоя, но, кажется, еще вы говорите, что, просто думая о времени по-другому, подходя к нему с другим отношением и воображением, мы можем чувствовать его по-другому. Это так?

Д.О’Д.: Совершенно верно. Я считаю, что если относиться ко времени не как к продукту календаря, а как к родителю или матери присутствия, то вы увидите, что в мире духа время ведет себя по-другому. Когда я был священником, это был невероятный опыт — видеть тех, кому осталось жить всего неделю, и чья жизнь была тяжелым уделом, где они подавляли себя, где они были тверды, жестки и неподатливы, и всё искажалось на пути к их центру. И вдруг можно было увидеть, как через 3 – 4 дня в них что-то разжималось, и вашим глазам открывалась некая похороненная красота, которой они никогда не позволяли себе насладиться. Она всплывала на поверхность и придавала сияние их лицу и духу.

К.Т.: Почему именно в этот момент?

Д.О’Д.: Потому что внезапно приходит осознание, что время иссякает, и что то, как они жили, больше не может помочь им, и что им был предложен другой способ бытия, и когда они сдадутся ему, произойдет это преобразование. Это просто означает, что, когда вы меняете уровни времени, нечто может преобразоваться невероятно быстро.

Я всегда считал, что в этом секрет перемен, что внутри нас происходит столько созревания и брожения, которые мы даже не осознаем. Но бывает, мы вдруг подходим к порогу, который можно переступить, только изменившись, и мы сможем измениться, потому что внутри нас шла тайная работа, о которой мы даже не подозревали.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Откуда исходит эта работа? Кто ей управляет? Что это такое?

Д.О’Д.: Я не могу сказать, кто управляет этой работой. Но я подозреваю, что душа задает хореографию для биографии и судьбы человека. Я объясню. В Ирландии все не напрямую. Кажется, Фрейд или Юнг говорил, что ирландцы не поддаются психоанализу. То, что у нас все не напрямую, связано с колониализмом. Слишком много говорить нельзя, иначе вас поймают. Если спросить у кого-нибудь «Как дела», вам ответят «Неплохо».

Когда я приехал в страну свободных и невообразимо храбрых, я был поражен, что если вложить в вопрос «Как дела?» слишком много искренности, через секунду на вас может вылиться чья-то биография с деталями, о которых вы и не мечтали. И тут мне кажется, что человек считает, что если он расскажет вам свою историю, то это то, кем он является. Иногда эти истории состоят из самых банальных и поношенных психологических и духовных клише, но вы смотрите на прекрасное интересное лицо, рассказывающее историю, и вы знаете, что она и рядом не стоит с той жизнью, что там тайно хранится.

В этом случае идентичность редуцируется до биографии, а это не одно и то же. Я думаю, биография раскрывает идентичность, делает ее видимой и выставляет ее зеркало, но идентичность — более сложная вещь. И что мне нравится в этом отношении, так это мой старый друг Майстер Экхарт, мистик XIV века.

К.Т.: Немецкий мистик.

Д.О’Д.: Да. Однажды я прочитал у него такие слова: «В душе есть место, которого не могут коснуться ни время, ни пространство, ни то, что когда-либо было создано». Я подумал, что это потрясающе. Если это «обналичить», это значит, что ваша личность не эквивалентна вашей биографии, и что в вас есть место, где вы никогда не были ранены, где в вас все еще есть убеждённость, где в вас есть цельность, и где в вас есть уверенность и спокойствие. Думаю, что цель молитвы, духовности и любви — время от времени посещать это внутреннее святилище.

К.Т.: Я много думаю о том, как в западной культуре и культуре США очень важные слова размываются и почти разрушаются, хоть мы все еще в них нуждаемся. «Любовь» — одно из этих слов. И «дружба» тоже. Мы боремся за то, чтобы его значение не обеднело. И если перейти на очень практический уровень, в общественной жизни мы заламываем руки от таких проблем, как распад браков, кризис отношений и его последствия: как воспитывать детей, чтобы они знали, что такое приверженность и самоотдача. Мне кажется, это усложняется тем, что чувства любви и дружбы теряют свое значение. Я задаю вам этот вопрос как философу и мудрому человеку. Стали ли мы сегодня менее способны к любви, самоотдаче и отношениям в более зрелом смысле слова, чем предыдущие поколения, или это еще один вечный человеческий вопрос, который в наше время имеет такую специфику?

Д.О’Д.: Это очень интересный вопрос. Я не думаю, что мы теряем эту способность. Думаю, мы стали более неопытными в этом отношении, поэтому так сильно в этом нуждаемся. И я думаю, что это вопрос внимания, просто вопрос внимания. Если вы понимаете, насколько дружба важна для вашего духа, существа, характера, разума и здоровья, вы найдете на нее время.

Но беда в том, что многим из нас сначала нужно пережить тяжелые события, прежде чем мы вспомним о самом главном. И один из самых одиноких моментов для человечества — это когда вы отчаянно цепляетесь за то, что делает вас несчастными, и иногда вы понимаете, что у вас есть, только тогда, когда вы чуть это не потеряли. Так что я думаю, что было бы здорово сделать шаг в сторону и посмотреть на свою жизнь со стороны — кто мне по-настоящему дорог, кто по-настоящему меня видит, и в ком я нуждаюсь — и научиться подходить к ним по-другому, потому что самое удивительное в людях — то, что у нас есть невероятная способность пробуждать друг в друге глубинную способность быть друг с другом и устанавливать близость.

В этом отношении я часто думаю о том, что тут есть одиночество, которое прикрывается этим фальшивым языком близости, который можно встретить повсюду. Каждый скажет тебе: «Хорошего вам дня». И если представить, что будет, если вы обернетесь и ответите: «Боже, как бы я хотел, чтобы этот день был хорошим», вы увидите, сколько может появиться проблем. И я думаю, это один из ключевых моментов в воспитании детей, одна из главных сложностей в воспитании детей в такой стремительно движущейся культуре. Это, опять же, проблема создания пространства, в котором дети могут по-настоящему развиваться, и где можно по-настоящему сопровождать их на этом пути. Потому что я думаю, что сегодня дети в подростковом возрасте проходят через огромные территории сложных вопросов, которые мы в своей юности не проходили. И иногда так одиноко видеть эмоциональную отстраненность родителей из-за их неспособности как-то поддерживать с ними разговоры, которые действительно должны произойти.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Думаю, в этом отношении можно упомянуть еще кое-что, что не особо осознается в этой культуре: связь между нашей внутренней жизнью и нашим внешним видом, не только физической внешностью, но и тем, как мы проживаем жизнь в свете определенных ожиданий. Я думаю, это то, о чем вы пишете, опять же, мы просто не обращаем на это внимание.

Д.О’Д.: Да. В моей книге о красоте я пытался сказать, что одно из самых больших заблуждений современности — принимать гламур за красоту. Мы правда живем в культуре, у которой сильная зависимость от образа. Думаю, что всегда есть пугающая симметрия между тем, каково вам внутри себя, и тем, какие вы снаружи. И я чувствую, что в наше время происходит эвакуация внутреннего, и нам нужно вернуться внутрь себя, там мы находим огромные ресурсы.

К.Т.: Когда вы говорите «симметрия», я не думаю, что вы имеете в виду, что это равенство. Скорее, они тесно связаны, и когда мы направляем нашу энергию вовне, это забирает что-то изнутри.

Д.О’Д.: Да, это я и имею в виду. Это забирает что-то изнутри, и мы втайне истощаем себя. И это можно понять. Если взглянуть на образовательную систему и на большинство общественных форумов в нашей культуре, очень мало времени и внимания уделяется тому, что вы могли бы назвать обучением искусству внутреннего или педагогике внутреннего.

Вот почему я считаю, что такие эстетические вещи, как поэзия, литература, хорошее кино, театр, драма, танцы и музыка на самом деле пробуждают это внутри нас и напоминают нам, что внутри нас есть огромное внутреннее пространство. В прошлый четверг я приехал в Нью-Йорк, зарегистрировался в отеле и узнал, что в Линкольн-центре идет концерт Чайковского. Я поехал туда и взял билет, один из последних, во 2-м ряду. Я никогда не сидел так близко к оркестру и подумал: «Боже, я слишком близко».

Я стал наблюдать за ними и понял, почему мне достался этот билет. Это был концерт Чайковского для скрипки с оркестром ре мажор, и на сцену вышел дирижер, Лорин Маазель, а потом — поразительной красоты скрипачка, Янин Янсен из Голландии, это был ее дебют в Нью-Йорке. И она стала играть этот концерт. Это было невероятно. Я плакал. После 1-й части люди встали, чтобы аплодировать стоя, но она держала паузу, и все вернулись на свои места.

А в конце все были просто потрясены, потому что произошло событие, эстетическое событие. Это сложное произведение. Она играла на Страдивари 1727 года. Какую бы ноту она не брала, она получала именно то, что хотела. Она держала музыку. А Маазель стоял таким совереном, настоящим патриархом. С моего места я увидел, что 3 – 4 раза он посмотрел на нее с задумчивой гордостью и нежностью дедушки. И эта прекрасная стройная девушка. Было видно, что музыка будто причиняла ей боль, даже когда она не играла. Это было мощно. И там были матерые нью-йоркские критики, но все были так тронуты.

Это волшебство красоты: даже в ландшафтах жесткого контроля и рифленых категорий вы можете быть сбиты с ног одной лишь красотой.

Даже в ландшафтах жесткого контроля вы можете быть сбиты с ног одной лишь красотой

К.Т.: В своей книге о красоте вы также предполагаете, что красота может быть своего рода противоядием даже для самых серьезных глобальных кризисов. Можете рассказать о ключевой роли красоты в этом отношении?

Д.О’Д.: Думаю, она не просто важна, она необходима. Я считаю, что красота — это не роскошь, она облагораживает сердце и напоминает нам о бесконечности, которая находится внутри нас. Мне нравится, что сказал Мандела, выйдя из тюрьмы. Я был в его камере, когда посещал Южную Африку. После 27 лет заключения за поступок, которого он никогда не совершал, он стал важным проповедником и, выйдя из тюрьмы, сказал: «Мы боимся не столько наших ограничений, сколько бесконечности внутри нас». Мне кажется, так у всех.

Думаю, вопрос, который лежит в сердце всего, что мы обсуждали, и это прекрасный вопрос, это вопрос Бога. Думаю, одна из причин, по которой так много людей отворачивается от религии в наше время, заключается в том, что вопрос о Боге для них умер, потому что вопрос был сформулирован таким избитым, мертвым языком, но он становится «тем самым волнующим вопросом», когда вы пробуждаетесь к присутствию Бога.

К.Т.: Вы писали, что Бог — это красота.

Д.О’Д.: Да, я так писал.

К.Т.: Вы всегда это чувствовали? Это чувство, которое выросло в вас, или то, что вы сейчас так называете?

Д.О’Д.: Полагаю, это чувство во мне выросло. У меня всегда была интуиция в этом отношении. Потому что я чувствую, что есть два пути, которые всегда должны быть неразрывны на пути к Богу. Первый, и это то, что мне нравится в христианской традиции, и в этом я немного отклоняюсь от буддийской традиции, хоть я и люблю буддизм как методологию очищения ума и достижения чистоты присутствия. Мне нравится, что в основе христианства лежит идея близости, истинной принадлежности, ощущения, что вас видят, последнее пристанище индивидуации, ее первоисточник и возвращение домой, поэтому я называю духовность искусством возвращения домой. Святой Августин говорил: «Deus intimior intimo meo», «Бог мне ближе, чем я сам — себе».

У Майстера Экхарта же видим обратную сторону, которая должна быть неотделима от первой. Он пишет на средневерхненемецком: «Gott wirt und Gott entwirt», то есть «Бог становится и преходит». В переводе это означает, что «Бог» — это только наше имя для этого, и чем ближе мы к нему подходим, тем больше это перестает быть Богом. И тогда начинается настоящее сафари, где Бог дик, опасен и инаков. И думаю, когда вы начинаете ощущать всю глубину, которая там находится, то все ваше сердце пробуждается. Мне нравится, что сказал Ириней во II веке: «Слава Божия — человек, проживающий жизнь во всей полноте».

Думаю, в нашей культуре нам не хватает такого момента: в этих порогах, переходя которые, мы можем с этим встретиться и пройти через новые изменения в нашей жизни, у нас нет ритуалов, помогающих распознать эти пороги или переступить их достойно.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Вы часто используете слово «порог» в своей книге о красоте.

Д.О’Д.: Да.

К.Т.: Расскажите, как связаны пороги и красота.

Д.О’Д.: Думаю, если посмотреть на этимологию слова «порог» («threshold»), оно происходит от слова «threshing», «молотьба», что означает отделение зерен от шелухи. Таким образом, порог в определенном смысле — это место, где вы делаете шаг к более критичной, сложной и достойной полноте. И думаю, в каждой жизни есть важные пороги.

Думаю, можно привести очень простой пример: вы погружены в свою жизнь, вечер полон дел, надо сделать 50 дел, и вдруг звонок, кто-то, кого вы любите, внезапно умирает. Чтобы сообщить эту информацию, требуется 10 секунд, но когда вы вешаете трубку, вы уже стоите в другом мире. Потому что все, что раньше казалось таким важным, внезапно исчезло, и теперь вы думаете об этом. Мир, который мы воспринимаем как данный, и почва, которую мы считаем твердой, весьма условны. Думаю, порог — это линия, разделяющая две территории духа. И часто то, как мы его переступаем, является ключевым моментом.

К.Т.: А где в этом красота?

Д.О’Д.: Где в этом красота… Красота — это не только и не столько миловидность, красота ближе к более всестороннему, сущностному становлению. И я думаю, когда мы переступаем новый порог, если мы переступаем достойно, мы исцеляем повторяющиеся паттерны, которые не выпускали нас откуда-то, и, переступая, мы ступаем на новую землю, на которой мы не повторяем то, что пережили там, откуда мы пришли. В этом отношении я считаю, что красота — это возникающая наполненность, более полное чувство благодати и изящества, более насыщенное чувство глубины и возвращение домой к обогащенной памяти о вашей разворачивающейся жизни.

К.Т.: Вот о чем я хочу вас спросить. Когда мы начали говорить о красоте, вы правильно сказали, что в этой культуре мы склонны связывать красоту с гламуром, и я думаю, что если просто упомянуть это слово в обычном разговоре, кто-то может просто подумать о красивом лице, о знаменитом, красивом лице. И я хочу спросить вас, какие картины вы представляете, когда думаете о слове «красота».

Д.О’Д.: Когда я думаю о слове «красота», мне приходят на ум лица тех, кого я люблю. Когда я думаю о красоте, я думаю и о прекрасных пейзажах, которые я знаю. Так же я вспоминаю прекрасные добрые поступки, которые люди делали для меня, проявляя заботу в мрачные бесприютные времена или тогда, когда я нуждался в любви и заботе. Также я думаю о тех неизвестных людях, для меня они настоящие герои, но вы о них никогда ничего не слышите, которые держатся на передовой линии, на фронтире ужасной нужды и страшных ситуаций и каким-то образом умудряются выйти за пределы данной им нищеты и предложить дары возможностей, воображения и видения.

Также всегда, когда я думаю о красоте, я думаю о музыке. Я обожаю музыку. Думаю, музыка — это оно. Поэзию я тоже люблю и думаю о красоте и поэзии, но я всегда думаю, что музыка — это то, чем хотел бы стать язык, если бы он мог.

К.Т.: Я должна сказать, что открыла для себя кельтскую музыку после того, как побывала в этой части света, например, в Шотландии. Для меня в кельтской музыке есть нечто такое… это можно сказать и о Бетховене, но в кельтской музыке это проявляется по-особенному. Она одновременно выражает величайшую радость, а также глубочайшую печаль, которые почти неотличимы друг от друга, но при этом и то и другое обладает некоей исцеляющей силой. Мне сложно выразить это словами.

Д.О’Д.: Но то, что вы сказали, прекрасно, и я думаю, что это так. Одна из вещей, которые меня всегда поражали в ирландской музыке, это то, как линии пейзажа находят свое место в музыке, буквально память пейзажа и память людей тоже. И в определенном смысле все это несмотря на пережитое нами горе. Сейчас не модно так говорить, но Ирландия имеет сотни лет ужасающей истории страданий.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: И это можно услышать в музыке!

Д.О’Д.: Да! Даже в быстрой.

К.Т.: Даже в празднующей музыке.

Д.О’Д.: Это можно услышать. В полутонах и в тихих местах, в которых проявляется эхо этих неуспокоенных призраков.

К.Т.: Но при этом она неразрывно связана даже не с радостью, а с настоящей эйфорией.

Д.О’Д.: Да, это эйфория, витальность, своеобразная витальность. И у меня есть друзья, которые играют. И когда они играют, они недостижимы, их нигде не найти. Они служат музыке, они в другом месте.

К.Т.: Расскажите о той работе, которую вы проводите в корпорациях и на рабочих местах. Мне кажется, что неким странным образом самая сильная близость и общность, которая у нас есть или которой не удается достичь, это отношения с коллегами по работе, потому что мы проводим там столько времени, и потому что работа определяет нас, наши души. Свет и тьма наших душ выставлены напоказ, когда мы на работе. И в то же время возникает реальный вопрос: как нам уважать это в себе и в других и оставаться профессионалами? Не знаю, затрагиваете ли вы это, когда работаете с корпорациями, но это то, о чем я думаю.

Д.О’Д.: Думаю, вы правы. Мы проводим более трети нашей жизни именно на рабочем месте. И одна из самых одиноких картин, которую можно увидеть, это человек не на той работе. Они не должны были заниматься этим, они должны бы делать что-то другое, но им не хватило смелости встать и уйти и открыть для себя новые возможности. И так радостно видеть тех, кто делает именно то, о чем они мечтали, и чья работа является выражением их внутреннего дара. Отмечая этот дар и проявляя его, они оказывают всем нам невероятную услугу. Думаю, вы видите, что дары, которые даются нам как индивидуумам, предназначены не только для нас или нашего самосовершенствования, а для сообщества, и мы должны преподнести их ему. И думаю, здесь в дело вступает лидерство. Вот почему я думаю, что хорошее, мудрое лидерство будет настроено на витальность истинного этоса и будет способствовать его утверждению.

К.Т.: И вы видите интерес, и любопытство, и тягу людей к тому, чтобы на рабочих местах у них было такое новое воображение.

Д.О’Д.: Да, я это вижу. Думаю, на большинстве рабочих мест есть простор для воображения, но в основном практического воображения, посвященного производительности и анализу прибыли. Но думаю, если они немного отойдут в сторону и увидят, что измерения духа и души — это не роскошь, а истинные истоки и источники, которые позволят всему течь и разворачиваться совсем по-новому, то они осознают, что невидимый мир — это тайный, скрытый ресурс, который можно высвободить и добыть, чтобы получить огромные ресурсы духа и чувство, что вас ведут, которые нужны тем пространствам внутри нас, о которых мы забыли.

Измерения духа и души — это не роскошь, а истинные истоки и источники, которые позволят всему течь и разворачиваться совсем по-новому

К.Т.: Во многих культурах на Западе, в Европе и в США ведутся споры о том, где проходит граница между религией и политикой, и это сложная дискуссия, заряженная стрессовым откликом. Но то, что я чувствую и то, о чем говорю в своей программе в разных формах уже много недель, это то, что параллельно ведутся разговоры и о том, что в человеческой жизни есть духовный аспект, и что он неотъемлем.

Интересно, что вы можете сказать на этот счет и взглянуть на некоторые страхи, вызванные этим, потому что, на мой взгляд, в американском воображении люди путаются в этих вещах, и кто-то может услышать, как вы говорите о том, что в переговорной можно обсуждать душу. Почему это не то, чего нам стоит бояться, и что может быть не связано с урегулированием отношений между церковью и государством или с границей между политикой и религией?

Д.О’Д.: Думаю, этот вопрос поставлен совершенно правильно. Потому что, во-первых, отвечу прямо: я считаю, что нам правда стоит бояться смешения религии, политики и денег. Мне нравится эта греческая фраза: «Цена свободы — вечная бдительность».

Во-вторых, это, конечно, очень наивно, для любой организации, любой группы или культуры, — и к тому же это ненаучно — считать, что религия как средоточие мудрости и пережитого духовного опыта народа — это наивная, пустая масса. Это огромный ресурс. И лучшие умы, самые критические умы знают это.

Слово «душа» пришло из религиозной традиции и философской традиции, и это печально, что теперь оно используется как тусклое вместилище усталой энергии психологии. Но если вы вернетесь к «душе» и посмотрите на ее глубину и огонь, то поймете, что иметь душу опасно. И я думаю, что в родительстве, в отношениях и во всех сферах наших усилий и нашей работы доступ к религиозной традиции является огромным, укрепляющим и критически важным ресурсом, который не дает вам уснуть и заставляет задавать себе трудные вопросы.

Я всегда думал, что традиция для сообщества — это то же самое, что память для человека. Если вы потеряли память и проснулись утром, то вы не знаете, где вы, кто вы и на какой земле вы стоите. Потеря традиции — это то же самое.

К.Т.: У традиции, как и у памяти, есть темные полосы.

Д.О’Д.: Огромные темные полосы! Я бы сказал, что в христианской традиции есть темные места кромешного ужаса.

К.Т.: И их вес…

Д.О’Д.: Да, их вес… Но есть и места, освещенные ослепительным светом, и глубокие источники восстановления и исцеления. Думаю, это актуально для всех, кто хочет иметь зрелую, открытую, добросердечную и критическую веру — вести разговор со своей традицией так неустанно и так решительно, как только вы можете.

К.Т.: На самом деле именно из вашей книги я впервые узнала то, о чем никогда не задумывалась, что в греческом корень слова «красота» связан со словом «зов», «призвание» — «Kalon» и «kalein».

Д.О’Д.: Именно так.

К.Т.: Так любопытно!

Д.О’Д.: Да, и это значит, что в присутствии красоты вы не в нейтральном состоянии, красота буквально взывает к вам, зовет вас. Я чувствую, что можно написать прекрасную психологию, основанную на понятии зова и призвания, призвания быть собой, призвания преобразить раненные и ожесточенные места внутри вас. И, конечно, это само сердце творчества, постоянно чувствовать зов. Как, например, в моей работе, когда я пытаюсь написать несколько стихотворений. Один и тот же текст не написать дважды. Вы всегда попадаете в новое место, а потом с удивлением смотрите, куда вас привели.

Фото: © Ann Cahill

К.Т.: Но если, как вы предлагаете, подумать о красоте как о том, что напрямую связано с самыми вопиющими проблемами современного мира и нашего внутреннего мира, то как нам следовать этому призванию, учитывая все ограничения и то, что многое из того, что нас окружает, визуально и объективно не красиво и может так и не стать красивым?

Д.О’Д.: О, да, вы задаете справедливый вопрос. В прежних представлениях о росте и развитии всегда была эта идея, которую, например, Ноэль Хэнлон, моя подруга-поэтесса, использует в стихе о своей дочери: «Как и мне, тебе нужно было от чего-то отталкиваться», то есть, чтобы развиваться, нам нужно с чем-то бороться. Теперь же такое ощущение, что развитие должно быть нам подано. И, судя по вашей формулировке, вы признаете, что там есть эта диалектика, что нас окружают силы, не благоприятствующие признанию, пробуждению или поощрению красоты, но вообще-то именно они и должны подталкивать нас к тому, чтобы мы это делали.

Как мы можем это делать? Один из способов, и это прекрасный способ и интересный вопрос, который можно задать себе, звучит так: когда в последний раз у вас получался невероятный разговор, а не просто два пересекающихся монолога, что часто выдается в этой культуре за разговор. Так вот, когда у вас получился невероятный разговор, в котором вы слышали, как говорите нечто, и удивлялись, что вы вообще это знаете, в котором вы слышали от кого-то слова, которые находили в вас такие места, которые казались вам потерянными и забытыми, разговор, который ощущался как Событие, выведшее вас обоих в новую плоскость, и, в-четвертых, разговор, который неделями продолжал петь в вашей голове? У меня недавно произошло несколько таких разговоров, и это нечто невероятное. Как у нас говорят: это пища и питье для души.

Следующий вопрос, который нам всем стоит себе задать, таков: кого вы читаете? В каком направлении вы раздвигаете свои границы? Вы повторяетесь в этом? Одна из первых книг, что я прочитал в детстве, — дома у нас не было книг, но они были у соседа, и он столько всего приносил, что я испортил зрение и стал носить очки — одна из первых книг была книга Вилли Саттона, грабителя банков, отсидевшего 30 лет за ограбления. И в книге кто-то спросил Вилли: «Вилли, почему ты грабишь банки?» И он ответил: «Потому что там деньги». А почему мы читаем книги? Потому что там мудрость.

И, как всегда говорили мои преподаватели, если вы пишете эссе или диссертацию, сначала нужно прочитать основные источники и довериться своей встрече с ними, прежде чем переходить к дополнительной литературе. Я бы посоветовал всем, кто нас слушает и интересуется духовностью и кого немного отпугивают представления о том, что это нечто наивное, обреченное и иллюзорное, возьмите что-нибудь вроде Майстера Экхарта или кого-то из мистиков и просто посмотрите, что это. Вас может глубоко поразить то, какое из этого может получиться захватывающее приключение и возвращение домой.

Джон О’Донохью. Фото: © Bill O’Leary

Криста Типпетт: Джон О’Донохью умер во сне 3 января 2008 года в возрасте 52 лет. Это одно из последних интервью, записанных с ним. Некоторые из его книг: «Anam Cara» (издана на русском) и «Красота». Его последняя работа — «Благословить пространство между нами: книга благословений». Совсем недавно в Великобритании была издана замечательная книга разговоров с ним, «Хождение по пастбищам чудес». В заключение мы приводим одно из его самых известных стихотворений-благословений, написанное для его матери в момент смерти его отца. Он прочитал мне его вслух, когда мы сидели с ним рядом.

Джон О’Донохью: Это стихотворение я написал несколько лет назад, оно называется «Beannacht», что по-гэльски означает «Благословение».

В день, когда

ноша мертвым грузом

ляжет тебе на плечи

и ты споткнешься,

пусть глина затанцует под твоими ногами

и вернет тебе равновесие.

И когда твои глаза

замрут за серым стеклом

и в тебя проникнет

призрак утраты,

пусть скопление цвета

— индиго, гранат, изумруд, бирюза —

пробудит в тебе

поляну радости.

Когда парус в лодке твоей мысли

истреплется

и пятно океана

расползется под тобой черной тенью,

пусть по воде пробежит

желтая лунная дорожка

и приведет тебя прямо к дому.

Да пребудет с тобой питающая сила земли,

Да пребудет с тобой ясность света,

Да пребудет с тобой свобода океана,

Да пребудет с тобой защита предков.

И пусть тихий ветер

выткет из этих слов любви

невидимый плащ,

который окутает заботой

твою жизнь.

Let’s block ads! (Why?)

Практика медитации: памяти Рассела Уильямса. Сергей Гуленкин

В этой направляемой медитации я взял за основу технику (часть деталей я добавил от себя, сохраняя при этом основную канву практики), которой обучал духовный учитель и человек удивительной судьбы Рассел Уильямс (1921 – 2018). Даже в родной Англии, где Уильямс более 50 лет возглавлял Манчестерское буддийское общество, он до самой смерти оставался практически неизвестен и занимался лишь с небольшими группами учеников, не стремясь к какой-либо публичности. Скорее всего, я не писал бы сейчас этот текст, если бы один из учеников Уильямса, известный трансперсональный психолог Стив Тейлор, не взял на себя труд по составлению книги, объединившей его биографию и конспекты учений (книга увидела свет в 2015 году под названием «Not I, Not other than I: The Life and Teachings of Russel Williams», она включает в том числе и описание нескольких техник медитации).

Перед тем, как сказать несколько слов о самой технике медитации и том особом понимании метты (любящей доброты) и тонкой чувствительности, которую Уильямс считал ключом к духовной трансформации, необходимо рассказать о его жизни, событийная насыщенность и перипетии которой сами по себе предстают как удивительное духовное путешествие.

Далее я процитирую статью, которую написали в качестве посвящения Уильямсу его ученики Стив Тейлор и Пол Шэмбрук («Abiding in Awareness: A Tribute to Russel Williams», перевод мой):

Рассел был сиротой с 11 лет, и тогда же он оставил школу. Сменив несколько работ, вынужденный быть на побегушках и заниматься тяжёлым ручным трудом за гроши, позже он стал солдатом во время Второй мировой войны. В 1940 году он был в Дюнкерке, помогая переправлять солдат через море в Англию. Его опыт в Дюнкерке был очень травматичным — он описывал, как видел части мёртвых тел, плавающие в воде вокруг него, и как оторванная рука ударила ему по лицу.

Позже на войне Рассел пережил свой первый сильный духовный опыт, когда его ударило током во время работы на аэродроме. Внезапно он обнаружил себя подвешенным в пространстве, смотрящим вниз на своё тело, при этом чувствуя себя необычайно ясно и умиротворённо. Однако у него было сильное ощущение, что он должен вернуться в своё тело, ощущение, что есть что-то, что нужно сделать, роль, которую он должен выполнить.

В конце войны Рассел был разрушен эмоционально и физически и провёл несколько недель блуждая по сельской местности как бездомный, перебиваясь случайными работами за еду. В итоге он стал работать в бродячем цирке, присматривая за лошадьми. Он быстро начал чувствовать крепкую связь с лошадьми, и через несколько месяцев заметил, что его ум стал тише. Он начал жить более спонтанно, в настоящем моменте. Позже он понял, что, ухаживая за лошадьми и наблюдая за ними так пристально, он практиковал своего рода медитацию внимательности. И, наконец, примерно через три года этой спонтанной духовной практики, в 29 лет Рассел пережил внезапное духовное пробуждение — самое значительное событие в своей жизни. Как он описывал это сам: «Однажды утром я проснулся и стал смотреть на лошадей, наблюдая пар, выходящий из их ноздрей, как это происходит холодным утром. Следующее, что я понял, это то, что я уже не наблюдал за лошадью снаружи. Я был лошадью. Я смотрел изнутри. Я был ей. Я мог смотреть через её глаза и ум. Я осознавал её истинную природу. Я осознавал, что все вещи — одно целое. Было ощущение глубокого покоя».

Теперь, возвращаясь к медитации, можно сказать, что для Рассела Уильямса прямой опыт был всем. Ему даже было не слишком по душе определение «духовный учитель». Он ощущал, что такой учитель есть внутри каждого и что его роль заключалась лишь в том, чтобы служить проводником, помогать людям запустить в самих себе этот процесс естественного расцветания сознавания и благополучия. Для тех, кто проводил время на сатсангах с ним, это был глубокий, прекрасный и преобразующих опыт.

В наше время, когда получили широкое распространение множество техник медитации, традиционных и авторских подходов, сложных теоретических систем, аутентичный опыт Рассела Уильмса, опирающийся на всё более утончённое непосредственное восприятие с доверием к самому чуду сознавания, кажется мне особенно ценным. В этой медитации, обнаруживая тонкую чувствительность где-то в глубине своего существа, мы мягко переходим от сфокусированного внимания к созерцательному рассредоточению, позволяя теплу распространиться по всему телу. Далее от телесной деконцентрации сознавание смешивается с пространством вокруг, и мы обнаруживаем это просторное, тёплое и лучезарное ощущение дома повсюду. Этот Дом Сознавания вмещает и наше тело, и нашу личность, все проявления нашего ума и все внешние объекты, пронизывая их и наполняя своим Одним Вкусом.

Стоит отметить, что Рассел Уильямс не был сторонником длительных медитативных сессий. Он считал, что, когда вы установили контакт с этим тонким ощущением и процесс запустился, может быть вполне достаточно 10 – 15 минут. Важнее — частота таких погружений. Пять раз в день, десять раз в день до тех пор, пока это созерцательное просторное присутствие не станет вашим естественным состоянием. Попробуйте включать и выключать его в течение дня, наблюдая за тем, как постепенно этот поток становится всё более непрерывным — когда мягкое, свободное, яркое, спокойное и одновременно динамичное сознавание начинает угасать и возвращаться к обыденному (в сравнении — куда более жёсткому, узкому, тусклому и суетливому), снова подпитывайте его практикой. Здесь, там, по мере поддержания качества этого пробуждённого сознавания, говорит Уильямс, оно может стать постоянным и даже перетечь в сон.

Обложка книги Рассела Уильямса

Вновь процитирую текст Тейлора и Шэмбрука:

Рассел советовал нам отойти от мышления и изучения и возвращаться к сознаванию — к непосредственному переживанию вещей такими, какие они есть, вместе с меттой (буддийский термин, обозначающий любящую доброту и благополучие). Он объяснял, что прямой опыт и метта — это одно и то же, так как пребывание в сознавании приносит глубокое ощущение благополучия вместе с импульсом к тому, чтобы заботиться о других живых существах. Это понимание проистекает из собственного опыта Рассела, особенно из тех лет, которые он провёл, ухаживая за лошадьми. Любя лошадей и заботясь только об их благополучии, он увёл внимание от собственной умственной деятельности настолько, что в какой-то момент не обнаружил в себе ничего, кроме непосредственного опыта.

Для Рассела пребывание в сознавании не означало опустошение ума или состояние без мыслей, а было полным телесным переживанием, которое включало в себя каждый аспект нашей жизни, независимо от того, насколько маленьким или тривиальным он был. Рассел уделял большое внимание «мелочам» — выполнению работы по дому, собиранию вещей, открытию дверей или шкафов. Всё это должно делаться с заботой и вниманием. Как он говорил: «Таким образом постепенно станет видно, что всё является Одним, а не разделено». Он также учил, что это сознавание и ясность должны быть использованы для изучения нашего собственного бытия. Он призывал нас глубоко, но нежно взглянуть на природу нашего собственного опыта.

Закончить я хочу цитатой из книги самого Рассела Уильямса, где он комментирует эту медитацию (стр. 47, перевод мой):

Вы не можете испытать этот покой и теплоту без тонкой формы ощущения. Оно не такое грубое, как обычное ощущение, и по мере того, как оно распространяется повсюду, оно начинает замечать вещи более глубокой природы, которые всегда там, пусть раньше вы их никогда и не замечали. Я не скажу вам, что это за вещи; вы обнаружите сами.

Сознание как будто развивает такое утончённое восприятие, что его можно сравнить с пальцем, мягким и тёплым, касающимся снежинки, ощущающим её природу, но так деликатно, что снежинка не тает. Мы должны стремиться развить этот тип сознания, когда его просторная природа охватывает всю периферию. Все 180 градусов, все 360 градусов, а не только лишь ограниченную точку.

…Мы начинаем доверять этому глубокому уровню нас самих, а не поверхностному. В такие моменты мы расширяемся настолько, что достигаем бесконечности, становимся беспредельными. Это беспредельность пространства. Это то, насколько велико сознание, и мы являемся лишь его маленькой частью, в нашей проявленной форме. Однако в реальности мы часть этого целого.

Рассел Уильямс (1921 – 2018)

Let’s block ads! (Why?)