Восходящее сознание Земли

Вы когда-нибудь испытывали момент полной осознанности, когда вы чувствуете, будто ваше сердце распахивается, чтобы принять всё, что вас окружает; что всё ваше существо движется в согласии с природной силой, которая выше и больше вас — и в глубоком спокойствии, наполненном тишиной, возникает ясное и прозрачное измерение, в котором нет времени, а только единство со всем сущим?

Я нашла это чувство, бродя в джунглях Мексики на побережье Тихого океана, отдаваясь сознаванию настоящего, уязвимости и открытости перед природой. Люди испытывают разные состояния сознания. В некоторых из этих состояний мы можем на время разотождествиться с собственным эго, что приносит вдохновение и придаёт силы, поскольку они показывают нам более широкую картину мира. Эти состояния возникают сами по себе, а также могут быть вызваны чем-то внешним. Они помогают нам расширить своё видение и пребывать в потоке настоящего. Прогулка по лесу, день, проведённый на пляже, закат солнца… Всё это может погрузить в состояние присутствия посреди природы.

Дзогчен указывает на абсолютное совершенство всего существующего, на состояние простого сознавания бытия. Как сознавание и переживание бытия могут изменить наши отношения с природой и нашей планетой? Земля священна: мы являемся её частью, а она — частью нас самих. Хотя простое внимательное присутствие не обязательно влечёт за собой заботу о Земле, кажется, что именно это состояние позволяет её услышать. В простом присутствии всё уже совершенно — природа подобна сознаванию, в котором мысли, чувства и желания растворяются, словно облака в небе.

Мы, люди, утратили связь с собственной природой, тем самым отсоединив себя от Земли и окружающей природы, словно они являются не более чем фоном для наших действий, словно мы и Земля отделены друг от друга. Индейская мудрость гласит: «Земля — наша мать. Что происходит с землёй, происходит со всеми её сыновьями. Мы, индейцы, любим эту землю, как новорожденный любит биение сердца своей матери».

Призыв к поиску мудрости через отношения с природой может привести к более глубокому осознанию нашей связи с Землёй. Планета кажется такой огромной, что мы можем почувствовать себя бессильными: действия одного человека кажутся незначительными, но именно через наши поступки и самореализацию мы вносим вклад в будущее планеты. Наша самореализация — главная услуга, которую мы можем оказать Земле. Встав на этот путь, вы можете добраться до своих корней, отыскать в бытии глубокий смысл, освободиться от старых концепций и открыть для себя новые перспективы. Самореализация означает, что мы имеем более широкий, включающий и охватывающий взгляд на мир, стремимся почувствовать глубочайшую любовь, исследовать собственную тень и освободиться от устаревших шаблонов. Всё это — важнейшие элементы в восхождении сознания Земли.

Природа повсюду, и мы способны испытать состояние единства с Землёй, что даёт возможность для самореализации и формирования новых парадигм мышления. В природе вокруг нас мы можем найти вдохновение и катализаторы, которые помогут углубить наше осознание природы. Нас повсюду окружают напоминания о том, как вернуться к природе — она везде. Я вспоминаю церемонию с кактусом пейот, во время которой я испытала любовь к существованию как часть природы, Земли и самой вселенной:

Через мгновение я обнаружила, что окутана мягкими облаками и наполнена синим цветом. Я услышала рядом орла, и поняла, что этот орёл — это я. Моё сердце было открыто и наполнено бесконечным счастьем, ведомым светом, исходящим из моей макушки. Я чувствовала живость и присутствие вселенной, сознавала вечность жизни внутри себя. Я поняла космический порядок и его взаимосвязи и с абсолютной уверенностью видела в нём присутствие любви.

Чтение этой записи возвращает меня к чувству любви и признательности жизни во всех её проявлениях как части универсальной мудрости. Вспоминая этот опыт, я всё ещё чувствую, как распахивается окно к моему внутреннему ядру, и я прикасаюсь к любви как его тонкому выражению. Этот опыт также подтолкнул меня к долгим попыткам ответить на вопрос: «Кто я?»

Пусть мы найдём артефакты, учителей и мудрость во всём, что нас окружает. Пусть мы воссоединимся с природой, нашей матерью Землёй. Пусть мы будем помнить нашу истинную природу. Пусть мы привнесём сознание Земли в наши поступки.

Let’s block ads! (Why?)

Телесная медитация в тибетских традициях буддизма и бон

Оригинал статьи был опубликован на английском языке в сборнике «The Handbook of Body Psychotherapy and Somatic Psychology» (North Atlantic Books, 2015). Перевод выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос».

Иллюстрация: himalayanart​.org

Тело может использоваться как объект для медитации на каждом этапе созерцательного пути от самых первых шагов до достижения буддовости.

Тело как объект для концентрации

Целью медитации сосредоточения является стабилизация ума (Gendun Lodro, 1998). Всё что угодно может использоваться в качестве объекта для концентрации, включая ощущение всего тела целиком в качестве единого объекта сосредоточения. Медитация пребывания-покоя (zhi gnas)1 подразумевает направление и повторное возвращение ума к объекту сосредоточения — в данном случае, к телу как целому — и отстранение от любого отвлекающего психического содержания до тех пор, пока ум не будет пребывать2 (gnas pa) продолжительно и полностью на объекте сосредоточения, а вся посторонняя мыслительная активность и другие отвлекающие содержания ума не успокоятся (zhi ba). Опытный практикующий учится направлять ум на объект сосредоточения более интенсивно (sgrim pa) — то есть постепенно всё более и более тесно вовлекаться в сосредоточение на теле как целом таким образом, чтобы ум был настолько занят тонкими деталями объекта сосредоточения, что возможности отвлечься на что-то другое практически нет. В результате пребывание на объекте сосредоточения становится непрерывным, а посторонняя мыслительная деятельность успокаивается.

Освоение сосредоточения сравнивается с приручением слона

По мере углубления концентрации объект сосредоточения начинает казаться менее плотным и более подобным энергии. Тело как объект сосредоточения становится чем-то вроде энергии в пространстве, и эта энергия является динамичной и постоянно меняющейся. В этом смысле тело как целое становится труднее удерживать в качестве объекта сосредоточения. Этот этап концентрации называется «сосредоточением без опоры», поскольку непрерывно меняющаяся телесная энергия в меньшей степени служит опорой для сосредоточения. Тем не менее, опытный практикующий способен обнаружить своего рода отпечаток объекта сосредоточения в этой энергии и изменениях, таким образом ещё больше углубляя своё сосредоточение. В конечном счёте концентрация на очень упорядоченном потоке «однонаправленно» разворачивающейся энергии становится автоматической, и фокус осознавания с точностью и быстротой лазерного луча будет пребывать там, где требуется, так долго как требуется, без посторонней активности или реактивности ума. Суть концентрации заключается в том, чтобы сделать ум послушным. Устойчивое сосредоточение теперь становится инструментом, с помощью которого можно получить прозрение в то, как ум конструирует опыт.

Медитация прозрения: ви́дение природы сознавания за пределами конструкций

Медитации прозрения (буквально «запредельное ви́дение», «seeing beyond», lhag mthong) в тибетском буддизме махаяны связаны с пустотностью (stong ba). Пустотность можно лучше всего понять через такой синоним: «лишь конструкция ума». Конструирование присуще обыденному уму по природе. Обыденный ум конструирует представления о самоощущении (пустотность «я»); конструирует представления о содержаниях ума (пустотность феноменов), таких как мысли, эмоции и чувственное восприятие форм, звуков, вкусов, запахов и телесных ощущений — всё это разные типы ментальных конструкций; а также конструирует представления о времени (конвенциональное время). Эти обыденные структуры ума являются формой относительной реальности. Чувство собственного «я» становится центральным организующим принципом. Например, я организую большую часть своего повседневного опыта вокруг «Дэна». Схожим образом конвенциональное время становится центральным устроителем нашего социального мира — скажем, чтобы добраться куда-то вовремя или уложиться в установленные сроки. Хотя оперирование из этих конвенциональных структур ума полезно для решения вопросов, касающихся повседневной относительной реальности, проблема, с точки зрения буддизма махаяны, заключается в реификации, или овеществлении (dngos ‘dzin).

Мы совершаем эпистемологическую ошибку, забывая, что это конструкции, и поэтому ведём себя так, будто бы они обладают независимым самобытием. Например, мы воспринимаем соглашение о времени как что-то чересчур реальное. Нам кажется, что существует какой-то внешний космический «таймер», и мы даже располагаем его в Гринвиче. Мы также думаем, что чувство собственного «я» является очень реальным. Согласно буддизму махаяны, овеществление имеет два значимых для непосредственного опыта последствия. Первое — это переживание «цепляния» (dzin pa). Чувство собственного «я» сопровождается сильным цеплянием, и это цепляние является источником привязанности и страдания. Время — например, когда мы опаздываем, — также связано с цеплянием, и вследствие этого несёт страдание. Подобным же образом множество форм цепляния за тело влекут за собой привязанность и страдание. Второе — овеществление обладает способностью скрывать (mun pa) подлинную природу ума. С абсолютной точки зрения всё, что кажется существующим, является проявлением пробуждённого сознавания изначальной мудрости (rig pa’i ye shes) и его живости, или динамизма (rtsal).

С абсолютной точки зрения всё является проявлением пробуждённого сознавания и его динамизма

В буддизме махаяны и в бон пробуждённое сознавание имеет два измерения: познающий аспект сознавания (shes rig) и динамический аспект сознавания, его живость, или динамизм (rtsal). Всякий раз, когда мы воспринимаем любые обыденные структуры ума как слишком прочные или слишком реальные, это мешает возможности «заглянуть за пределы» (lhag mthong) этих пустотных конструкций в подлинную природу динамичного пробуждённого сознавания ума, самопроявляющегося и познающего свою пробуждённую природу мгновение за мгновением через своё собственное деятельное проявление. В медитации дзогчен (rdzogs chen) всё в абсолютном смысле является игрой (rol ba) живого сознавания, которое проявляет само себя и для себя, познавая каждое проявление с блистательным осознаванием. Исконное пробуждённое сознавание подобно солнцу, которое сияет всё время, но которое нельзя увидеть, если его заслоняют облака. Медитация на пустотности позволяет практикующему заглянуть за пределы всех кажущихся прочными и вещественными конструкций ума, пока не засияет пробуждённое сознавание.

Что касается самой медитативной практики, медитация на пустотности представляет собой высокоскоростную, негативную поисковую задачу. Поиск начинается с установления цели поиска — например, чувства собственного «я», или личной идентичности: «Дэна», в моём случае. Как люди мы обладаем способностью к саморефлексии. Я могу вызвать «Дэна» в качестве объекта рефлексии и получить непосредственное общее ощущение «Дэновости». Определившись с целью поиска, практикующий использует своё сознавание в качестве агента, осуществляющего поиск. Осознавание действует на гораздо более высокой скорости в сравнении с обычной мыслью, и мышление само по себе не может выступать эффективным средством для подлинного прозрения. С точностью и молниеносной скоростью осознавания, которые были взращены в процессе тренировки сосредоточения, практикующий быстро и тщательно исследует поле телесных ощущений и психические содержания, чтобы обнаружить цель поиска. Можно ли где-то найти независимо существующее, прочное «я» — некую вещь в себе? Его Святейшество Далай-лама говорит, что «суть пустотности как практики медитации заключается в „ненаходимости“ (chor med)». Другими словами, такой быстрый, высокоскоростной поиск с осознаванием обычно приводит к тому, что цель поиска ускользает и удаляется от осознавания. Если вам кажется, что вы можете найти цель, разбивайте эту область на более мелкие единицы рассмотрения до тех пор, пока цель не ускользнёт. Например, если вы думаете, что нашли цель где-то в мозге, ищите в каждой области мозга, затем в клетках, затем в молекулах и так далее, пока не испытаете переживание ненаходимости.

В буддизме махаяны медитация на пустотности описывается как утверждающее отрицание — то есть вы отрицаете некую кажущуюся вещественной конструкцию ума, чтобы подтвердить нечто о подлинной природе сознавания, прежде скрытое из-за овеществления. Таким образом, в момент непосредственного переживания ненаходимости практикующий прямо смотрит в само поле сознавания, открывая для себя что-то новое. В случае пустотности «я» практикующий обнаруживает уровень сознавания, более не омрачённый чувством собственного «я». Это «сознавание как таковое» (rang rig) теперь становится базисом оперирования для последующих медитаций — само сознавание, а не «Дэн», направляет последующие медитации.

Что касается пустотности мыслей, эмоций и чувственного восприятия, эти различные медитации на пустотности феноменов очищают склонность к овеществлению мыслей и эмоций, так что мы перестаём теряться в них. Однако, и это более важно, они подтверждают, что всё, предстающее как мысли, эмоции, чувственное восприятие, на самом деле является ничем иным, как динамизмом пробуждённого сознавания изначальной мудрости. Практикующий способен заглянуть за пределы этих кажущихся прочными структур ума в подлинную природу живого сознавания, самопроявляющегося и познающего себя через свои собственные проявления.

В случае конвенционального времени практикующий способен заглянуть за пределы времени в неизменную, беспредельную природу этого подобного океану поля сознавания, которое всегда прямо здесь. Важно помнить, что медитация на пустотности ничего не отбрасывает. Практикующий медитацию на пустотности по-прежнему имеет чувство собственного «я», по-прежнему думает и испытывает эмоции и по-прежнему действует с оглядкой на конвенциональное время. Медитация на пустотности не отбрасывает эти конструкции; она лишь избавляется от их способности заслонять подлинную природу сознавания.

Пустотность тела

Пустотность тела является одним из видов медитации на пустотности явлений. В целом считается, что осознать пустотность тела сложнее в сравнении с пустотностью мыслей, эмоций или чувственного восприятия, поскольку мы привыкли считать тело осязаемым и реальным. Наиболее популярная форма медитации на пустотности тела в буддизме махаяны приписывается Шантидеве. По сути, практикующий берёт тело в качестве цели процесса поиска. С высокоскоростным осознаванием практикующий тщательно исследует различные области тела (как было описано выше), пока не испытает непосредственное переживание ненаходимости «тела». В этот момент практикующий смотрит в поле сознавания и убеждается в том, что тело является аспектом динамизма поля сознавания, по-прежнему существующим в относительном смысле, но в действительности несубстанциональным. Тело становится «динамичным сознаванием», проявляющимся как «тело», несубстанциональным и всё же возникающим как чистая энергия проявления. В практике школы прасангика-мадхьямака акцент делается на том факте, что «тело» — это лишь ярлык или обозначение. Иными словами, практикующий выясняет то, каким образом язык и навешивание ярлыков служат для овеществления конструкций ума. Если мы называем это «телом», тело овеществляется (Hopkins, 1996).

Практика внутреннего огня как вспомогательное средство для ознакомления с пробуждённой природой ума

Суть любых практик пустотности заключается в очищении кажущейся прочности и вещественности всех конструкций ума и прозрении в подлинную природу пробуждённого сознавания. Беспредельный океан пробуждённого сознавания, или любви, всегда прямо здесь. Эта истинная природа является исконно неотъемлемой, подобно солнцу, которое всегда сияет. Практика пустотности, когда она применяется ко всем конструкциям ума, расчищает облака повсюду, так что оказывается возможным заглянуть за их пределы и пережить пробуждённое сознавание напрямую — так мы видим сияние солнца, когда облака рассеялись. Есть два способа распознать пробуждённое сознавание. В какой-то момент практикующий может заметить сдвиг в своём базисе оперирования, так что он или она оперирует уже не из конструкций индивидуального сознания, а является этим беспредельным океаном пробуждённого сознавания, или любви, — местом без места, без локализации, без точки отсчёта; или же в какой-то момент практикующий распознаёт, что в пробуждённом сознавании есть что-то очень особенное по сравнению с обычным сознаванием — в его яркости (dwangs ba), пробуждённости (hrig ge) или сакральности (dam pa). Все эти качества являются вариациями на тему «ясности» (gsal ba) пробуждённого сознавания. Практикующий должен прийти к распознаванию пробуждённого сознавания подлинным образом, а затем стабилизировать и развить пробуждение до того момента, когда пробуждённое сознавание, а не обычное сознавание, станет базисом оперирования в любое время и во всех ситуациях.

Пробуждённое сознавание, а не обычное сознавание, становится базисом оперирования в любое время и во всех ситуациях

«Медитации энергетических каналов и потоков, или ветров» (rtsa lung) часто используются на этом этапе практики для поддержания распознавания ясности пробуждённого сознавания. Эффективные энергетические медитации делают поле сознавания ярче, так что после подобной практики ясность пробуждённого сознавания становится более очевидной. Существует множество типов энергетической практики медитации (Tsong-kha-pa and Mullin, 1996; Thupten Yeshe and Courtin, 1998). Один из распространённых видов медитации дзогчен использует пять основных ветвей энергетических каналов (ru–shan): практика включает пять медитаций в движении, которые выполняются в положении сидя. Каждое отдельное движение предназначено для активизации и регулирования потока тонкой энергии в этих пяти путях: восходящий канал, соотносящийся с горловой чакрой; канал жизненной силы, соотносящийся с сердечной чакрой; огненный канал, соотносящийся с пупочной чакрой; всепроникающие каналы, соотносящиеся с кожей; и нисходящий канал, соотносящийся с тайной чакрой (половые органы). Эти медитации, путём задействования пяти основных ветвей энергетических каналов, косвенно активизируют энергетические потоки в центральном канале: следствием этого является значительное повышение ясности поля сознавания. Цель заключается в том, чтобы многократно практиковать эти медитации в движении и затем смотреть в поле сознавания, чтобы распознать ясность этого сознавания и в конечном счёте узнать пробуждённое сознавание как оно есть. Подробное описание практики рушенов, вместе с CD, можно найти в книге Тензина Вангьяла «Awakening the Sacred Body» (2011).

Практики с использованием центрального канала гораздо более прямолинейны, но они в свою очередь могут быть опасны, поэтому заниматься ими рекомендуется под руководством учителя. Система центрального канала состоит из двух основных боковых каналов диаметром примерно с трубочку для питья. Правый канал — красный, он содержит нечистые элементы тела-ума. Левый — белый, содержит чистые элементы. Центральный канал по диаметру примерно равен указательному пальцу и чуть расширяется кверху, подобно тибетскому медному рожку. Центральный канал тянется от области чуть выше тайной чакры, минует сердце, минует горло, проходит сквозь центр мозга и заканчивается в районе родничка. Он проходит спереди от позвоночника на расстоянии около дюйма. По цвету он синий. Два боковых канала соединяются с центральным в области «вазы» (bum pa) чуть ниже пупка и выше тайной чакры. Эта область вазы похожа на луковицу фенхеля. Боковые каналы тянутся вверх по бокам центрального канала и открываются с каждой стороны родничка. Считается, что центральный энергетический канал в значительной степени неактивен на протяжении всей жизни человека. Большая часть энергии из боковых каналов поступает в центральный канал во время умирания. Единственное исключение — энергия может стать активной в центральном канале в любой момент жизни человека, когда тот входит в глубокое сосредоточение и/или энергетическую медитацию.

Медитация на центральном канале начинается с визуализации трёх основных каналов до тех пор, пока это не начнёт получаться легко. Затем практикующий представляет «капли энергии» (thig le) размером с горошину, расположенные прямо над каждым боковым каналом. Выдохнув застоявшийся воздух, практикующий направляет вдох в область вазы, одновременно визуализируя, как капли энергии опускаются вниз по каждому боковому каналу, смешиваются в области вазы и затем входят в центральный канал, пока практикующий делает вазу. «Делать вазу» означает выпятить живот, опустить диафрагму вниз для создания сдавливания и затем задержать дыхание. Как только капли энергии попадают в центральный канал, энергия начинает бурлить (подобно кипящей воде), и тогда развивается тепло. После небольшой задержки дыхания практикующий медленно выдыхает воздух, одновременно визуализируя, как капли энергии разделяются и вновь располагаются чуть выше верхушки каждого бокового канала по сторонам от родничка. Визуализация повторяется несколько раз для того, чтобы взболтать энергию. Затем практикующий заканчивает тем, что прямо смотрит в поле сознавания, чтобы распознать его ясность. Хотя эта практика обычно развивает много блаженства, блаженство лучше всего рассматривать как побочный эффект и, возможно, даже отвлечение. Главная цель всегда заключается в том, чтобы смотреть в ясную природу поля сознавания. Даже блаженство — это не что иное, как динамизм пробуждённого сознавания изначальной мудрости.

Разные типы практики внутреннего огня различаются по степени применения силы. Чем больше силы, тем быстрее эффект; но чем больше силы, тем выше риск. Крайне важно иметь полный контроль над движением и направлением потока энергии в центральном канале. Если такого полного контроля нет, энергия может подняться слишком резко и неравномерно, что приведёт к серьёзным побочным эффектам. Обычно рекомендуется держать энергию ниже пупочной чакры до тех пор, пока не будет достигнут должный уровень мастерства и контроля; только после этого следует медленно учиться поднимать энергию по центральному каналу. Как уже упоминалось, лучше всего это делать под руководством квалифицированного наставника.

Динамизм и тело ясного света

Когда практикующий развил пробуждённое сознавание как стабильный базис оперирования в медитации, а также в повседневной жизни, акцент естественно переходит к тому, что известно как «аспект проявлений» пробуждения. На этом этапе практикующий рассматривает всё, что возникает мгновение за мгновением — все мысли, эмоции, формы, звуки, вкусы, запахи и телесные ощущения, — как живость, или динамизм, пробуждённого сознавания изначальной мудрости. По мере свыкания практикующий развивает навык распознавать всё, что возникает каждый миг, как непрерывный поток динамизма (Sonam Gurung and Brown, 2017) или как «взлёты и падения дхармакаи» (Palden Sherab and Tsewang Dongyal, 1998). В какой-то момент процесс начинает протекать сам по себе и становится автоматическим.

Как переживается тело на этом уровне практики? Этот уровень практики подразумевает то, что называется Царь Самадхи (Thrangu Rinpoche, 1994). С пробуждённым сознаванием в качестве стабильного базиса оперирования — то есть оперируя из бытия этой беспредельной цельностью пустотного сознавания-пространства — практикующий направляет намерение на созерцание тела. Благодаря одному лишь намерению совершенная, однонаправленная концентрация немедленно возникает на фоне беспредельной цельности. Не возникает никакого противоречия между одновременным удерживанием воззрения беспредельной цельности и точечной фокусировкой. Разница между Царём Самадхи и обычной концентрацией заключается в базисе оперирования — то есть в том, откуда возникает сосредоточение: из пробуждённого пространства дхармакаи или из обыденного ума и обыденного чувства собственного «я». Практика «Царь самадхи» сравнивается с сильной хищной птицей, такой как орёл или мифическая птица — Гаруда. Такая птица летит с огромным, безграничным видом на горизонт и одновременно способна точечно фокусироваться на своей добыче. Для Гаруды-практикующего тело оказывается подвешенным в безграничном пустотном сознавании-пространстве, и оно подобно пустому стеклянному сосуду, наполненному светом, — энергетическое тело ярко сияет, лишённое субстанциональности. По мере освоения практики тело переживается как свет, как проявление энергии мудрости. Постепенно внутри этого тела ясного света ярко высвечиваются все энергетические каналы и потоки. Энергия сама находит свой путь, проносясь по системе каналов с блистательным величием.

В традиции бон в практике «Шесть светочей» (Brown and Sonam Gurung, 2019) говорится, что центральный канал является идеальным местом для непосредственного переживания динамизма изначальной мудрости на его самом тонком уровне. Установив воззрение тела ясного света и энергетических каналов, с позиции Царя Самадхи опытный практикующий формирует намерение локализовать сознание в центральном канале и, с этой позиции, позволяет своему сознанию непосредственно наблюдать разворачивающуюся «игру» (rol ba) возникающих капель энергии, которые затем проявляются как всё более организованные видения. Так практикующий получает прямую реализацию пяти энергий мудрости. Благодаря умелому использованию тайной системы каналов возникают четыре уровня «видений» (snang ba), включая магическое проявление полей и измерений будды, и кульминацией этого процесса становится реализация единой великой сферы энергии, в которой все феномены связаны нитями любящей энергии, и вся сфера проявлений постигается одномоментно. Здесь возникают просветлённые тела будды, и практикующий оказывается со всех сторон окружён самой структурой бытия.

Падмасамбхава. Радужное тело. Фрагмент. Источник: himalayanart​.org

Просветлённое тело

В заключение стоит высказать несколько замечаний о том, каким предстаёт тело на самом высоком уровне реализации. В раннем буддизме махаяны, о чём свидетельствует «Лалитавистара-сутра», глубина просветления описывалась в связи с 32 великими и 80 малыми признаками (Dharmachakra Translation Committee, 2013). Каким бы фантастичным это ни могло показаться западной научной аудитории, велись серьёзные обсуждения изменений в самой структуре тела в результате просветления. Например, уши увеличивались в размере вследствие слушания просветлённой Истины; длина языка увеличивалась благодаря красноречивой передаче учений на благо других. В бонской системе Атри (A Khrid, Sonam Gurung and Brown, 2017) просветлённое тело будды — это тело света, и одним из следствий этого является «отсутствие выделений» (zag med). Иными словами, просветлённым существам не нужно ходить в туалет; они не потеют и не чихают. Однако они способны намеренно вызывать слёзы, бесконечный поток слёз, проливающийся по страданиям других. Как в дзогчен буддийской традиции ньингма, так и в бон высшим достижением в отношении тела является «радужное тело». Посредством специальной практики наиболее продвинутые практикующие могут преобразить элементарные энергии своего тела в свет. В момент смерти тело превращается в радужный свет и исчезает в небе. Остаются лишь безжизненные части тела — волосы и ногти. Нет мёртвого тела, от которого надо избавляться. Достижение «радужного тела» считается окончательным знаком реализации, высшей формой просветления. Иными словами, полное преображение тела является труднейшим и наиболее драгоценным из йогических достижений.

Ещё не так давно западные исследователи считали, что структуры тела остаются относительно неизменными. Однако благодаря открытиям нейронауки сложился новый взгляд на мозг. Согласно теории нейропластичности, области мозга и связанные с ними нейронные сети меняются в объёме и структурно в зависимости от использования. Например, область мозга, отвечающая за концентрацию, передняя поясная кора, увеличивается в размере, а также демонстрирует изменения в белом и сером веществе, после интенсивной тренировки концентрации. Если западная нейронаука показала, что как минимум мозг меняет структуру при определённых условиях, то, быть может, заявления традиций буддизма и бон о том, что тело также может менять структуру в зависимости от степени просветления, не являются такими уж невероятными.

Источники

  1. Brown, D. P., & Sonam Gurung, G. (2019). The Six Lamps: According to the Zhang Zhung Oral Transmission Lineage of Bon Great Completion. Published by Bright Alliance. Translation into English of the root text by Tapihritsa, the ornament of sun-light commentary by Au ri, and the intention and ultimate meaning commentary by Bru sGom rGyal bag Yung Drung.
  2. Gendun Lodro, G. (1998). Calm-abiding and special insight: Achieving spiritual transformation through meditation. Ithaca, NY: Snow Lion.
  3. Hopkins, J. (1996). Meditations on emptiness. Somerville, MA: Wisdom.
  4. Dharmachakra Translation Committee. (2013). The play in full [Lalitavistara Sutra]. Boudhanath, Nepal: Dharmachakra Translation Committee.
  5. Palden Sherab Rinpoche, K., & Tsewang Dongyal Rinpoche, K. (1998). Lion’s gaze (J. Kaye & S. Harding, Trans.). Boca Raton, FL: Sky Dancer Press.
  6. Sonam Gurung, G., & Brown, D. (2017). The Pith Instructions for the Stages of the Practice Sessions of the A Khrid System of Bon rDzogs Chen [Great Completion] Meditation. Published by Bright Alliance.
  7. Tenzin Wangyal Rinpoche. (2011). Awakening the sacred body: The Tibetan Yoga of breath and movement. Carlsbad, CA: Hay House.
  8. Thrangu Rinpoche, K. (1994). Samadhiraja Sutra [King of Samadhi]. Kathmandu, Nepal: Rangjung Yeshe Publications.
  9. Thupten Yeshe, L., & Courtin, R. (1998). The bliss of inner fire: Heart practice of the Six Yogas of Naropa. Somerville, MA: Wisdom.
  10. Tsong-kha-pa & Mullin, G. C. (1996). The six Yogas of Naropa: Tsong Kha pa’a commentary entitled A book of three inspirations: A treatise on the stages of training in the profound path of Naropa’s Six Dharmas. Ithaca, NY: Snow Lion.

Примечания

Let’s block ads! (Why?)

Подкаст «Йога и интегральная психология»: беседуют Евгений Пустошкин и Михаил Баранов

Серия подкастов Михаила Баранова «Йога в современном контексте» публикуется нами в сотрудничестве с журналом «Wild Yogi».

В этом выпуске подкаста «Йога в современном контексте» Михаил Баранов, преподаватель хатха-йоги и медитации, соучредитель центра «Йога 108», беседует с Евгением Пустошкиным, клиническим психологом, сооснователем журнала «Эрос и Космос», исследователем-практиком интегрального подхода Кена Уилбера.

Во время разговора обсуждаются такие вопросы, как:

  • что такое интегральная психология;
  • соотнесение интегрального подхода с различными видами и аспектами йоги;
  • осознанность и типы «духовного интеллекта»;
  • психотехники и трансформация психосоматического аппарата;
  • феномен тени и бессознательного «духовного избегания»;
  • межсубъективная коммуникация состояний сознания;
  • необходимость подбора разных методов саморазвития для разных типов личности.

Также есть возможность скачать подкаст в аудиоформате.

Фрагменты из подкаста

По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной»

«Интегральная психология» — это термин, который, если он реализуется и актуализируется в своей задумке, должен исчезнуть. По идее, вся психология, с точки зрения задумки интегральной психологии, должна быть «интегральной» психологией. Так что термин «интегральный» — это просто промежуточный этап.

Что значит интегральный? Целостный. Если самым простым языком рассказать: психология должна задействовать не только ум и рассматривать не только поведение, как мы видели в XX в., но и культурные какие-то аспекты, межличностные, социальные системы, экономические аспекты. А также в сознании: не только рациональный уровень, но и учитывать различные уровни сознания, в том числе и доличностные, и надличностные (трансперсональные).

Также спектр уровней развития есть во всех этих основных сферах. Есть четыре основных сферы: сознание; поведение или, допустим, организменная физиология; культурные и межличностные взаимодействия; и какие-то масштабные социально-системные и экономические взаимодействия. Все эти факторы необходимо учитывать; все они создают целостное событие. Любое событие можно рассмотреть с точки зрения этих разных перспектив.

Соответственно, интегральная психология, в самом широком смысле, это та психология, которая имеет это панорамное ви́дение и одномоментно осознаёт все эти разные объекты, условия, состояния, структуры, через которые проживает любой человек и человеческие сообщества.

* * *

То, что сегодня является для нас психотехикой, завтра становится частью или чертой нашего сознания

Что такое психотехника? Психотехника — это образец. Образец какого-то действия в сознании, внимании; направление этого внимания на что-то. И то, что сегодня является для нас психотехикой, позволяющей выйти в более расширенное состояние сознания или более высокие интеллектуальные способности, более высокие физические, соматические способности… сегодня это для нас какой-то образец практики, но завтра это часть или черта нашего сознания, — правильнее говорить, наверное (некоторые так говорят): психосоматического аппарата. Поэтому мы просто тренируем себя к тем способностям, которые будут частью нашей естественной жизни.

Такое объёмное, панорамное ви́дение, объёмный панорамный взгляд… и взгляд — это один из каналов восприятия, а можно ещё это мыслить как объёмное чувствование мира, то есть изнутри осмысление не только на интеллектуальном уровне, но и на сердечно-телесном уровне (это тоже эволюционирует, усложняется, утончается)… и для этого используются определённые психотехнические средства; точнее, не «определённые», а некоторые, разные, разнообразные человечеством были изобретены методы, позволяющие наше сознание, наше тело, наш организм привести в резонанс с этим камертоном, который даётся этим образцом или техникой.

В дальнейшем, когда вы осваиваете эту технику (допустим, через несколько лет этой практики), она становится частью сознания, как будто вы выращиваете у себя «новый орган созерцания». Этот орган становится структурой вашей личности, и вам это доступно уже не в пиковом опыте, когда вы себя «разогрели», а именно уже в повседневной практике. И вы уже в повседневности мыслите вот этим объёмным мировосприятием.

Михаил Баранов, Евгений Пустошкин (2019)

Михаил Баранов и Евгений Пустошкин в студии «Йога 108» (Москва). Автор фото: Татьяна Парфёнова

Формальным поводом для подготовки серии подкастов «Йога в современном контексте» является курс «Внутренние практики йоги», который планируется осенью 2020 года в Чирали, Турция (преподаватели курса — М. Баранов, И. Журавлёв, Е. Пустошкин).

Let’s block ads! (Why?)

Большое переосмысление: трансцендируя и включая прошлое

Журнал «Эрос и Космос» продолжает публикацию цикла статей архитектора, урбаниста и критика Питера Бьюкенена, которые посвящены интегральному подходу к архитектуре. Впервые эти статьи увидели свет на английском языке в одном из старейших и наиболее влиятельных архитектурных журналов в мире «The Architectural Review». Опубликовав ранее третью и четвёртую статьи, мы переходим к пятой, в которой автор приглашает нас погрузиться в исследование прошлого (и настоящего) архитектуры. Перевод выполнен с разрешения автора специально для журнала «Эрос и Космос». Редакция благодарит предпринимателя Антона Блинова и его друзей за финансовую поддержку этого переводческого проекта.

Хотя лучшие модернистские архитекторы черпали вдохновение в архитектуре прошлого — в особенности, но не только, народной, — большая часть их оправдательной риторики касалась таких вещей, как избавление от изжившего себя исторического наследия и начало новой жизни с самых основ. В обстоятельствах той эпохи это было совершенно понятно — и не дело не только в новых материалах и технологиях, которые стали доступны, и новых функциях, которым нужно было соответствовать. Необузданный эклектизм размывал смысл исторических мотивов, которые порой громоздились друг на друга с неистовой избыточностью, столь сильно стеснявшей интерьеры, что они буквально подавляли непосредственность и свободу передвижения. После Первой мировой войны почтительное отношение к статусу и символам, которые его отражали, также заметно сходило на нет. Ещё раньше те, кто вернулся назад, пожив некоторое время в колониях, познакомились с удовольствиями более непринуждённого образа жизни, в том измерении между внешним и внутренним, которое мы находим, проводя время на веранде. И поскольку работники сельского хозяйства переехали на фабрики, солнце и свежий воздух стали жизненно важными факторами для здоровья и активного отдыха. Их массовая популярность подтверждает замечание Маршалла Маклюэна о том, что мы смотрим на жизнь через зеркало заднего вида и способны в полной мере оценить только то, что уже стало для нас прошлым. Посещая дом, построенный и меблированный незадолго до становления модернистской архитектуры, трудно не испытать сильное желание очистить интерьер от всего хлама и раскрыть стены, чтобы впустить свет, солнце, виды и сделать прямой доступ в сад.

Освобождение от громоздких и ограничительных конвенций прошлого позволило модернистской архитектуре создать значительные инновации в стремлении к функциональности, гибкости и различным формам свободы. Однако, при том что многие из этих нововведений были скачком вперёд в архитектуре, они имели свои недостатки, некоторые из которых обсуждались в предыдущих эссе. Так, это касается зданий, к которым люди не могут сформировать отношение и которые не соотносятся с другими зданиями. Многие, особенно те люди, которые сами не являются архитекторами, сейчас сосредоточены только на этих негативных аспектах, в то время как некоторые архитекторы упорно и догматично цепляются за идеалы модернистской архитектуры. Однако представляется очевидным, что любая адекватная и идущая в ногу со временем архитектура будущего должна как опираться на всю предшествующую архитектуру, так и пересматривать её, извлекая уроки из ошибок модернистской архитектуры и подхватывая её достижения, а также обращаясь к архитектуре более ранних эпох и культур разных частей мира. Это согласуется с ключевой идеей интегральной теории, которую демонстрирует холархичная организация уровней внутри каждого квадранта, что эволюционное развитие предполагает не только изменение или поступательное продвижение, но и выборочную интеграцию лучших и наиболее полезных характеристик более ранних фаз развития. Только через этот процесс «трансценденции и включения» можно добиться вертикального повышения уровня (трансформационное развитие), а не горизонтального перемещения (просто изменение).

Архитектура является широкой дисциплиной, включающей в себя множество областей, поэтому, как правило, признаётся, что архитекторам требуется много времени, чтобы достичь зрелого этапа своей карьеры. Фрэнк Ллойд Райт и Ле Корбюзье, при том что оба были прекрасными архитекторами в юности, построили «Дом над водопадом» и капеллу Роншан, когда им было уже за шестьдесят. Умение ценить прошлое и учиться у прошлого — дело всей жизни, которому привержены искренние и серьёзные архитекторы. Поэтому любой краткий обзор некоторых из этих уроков, как, например, это эссе, по необходимости является очень беглым: он скорее призван побудить тех, кто ещё не решился по-новому оценить прошлое, сделать это, и напомнить лишь о некоторых из многих важных уроков, которые можно извлечь. Цель, как всегда в этих эссе, состоит в том, чтобы помочь нам в нашем стремлении к архитектуре, которая является более полной по спектру своих интересов, чем это принято сегодня, в которой мы можем чувствовать себя как дома и жить так, чтобы получать глубокое удовлетворение от выбора и качества получаемого опыта.

Язык шаблонов

Обложка русского издания книги «Язык шаблонов»

Ключевым образцом и ресурсом в любой подобной работе по извлечению уроков из прошлого является книга Кристофера Александера и соавторов «Язык шаблонов» («A Pattern Language»), которая хотя и периодически упоминается в архитектурных беседах и студенческих работах, но ещё не оказала того воздействия, которое она должна была бы оказать — скорее, её чаще встретишь на книжных полках широкого читателя, чем архитекторов. Шаблоны представляют собой физические приспособления или пространственное расположение, большинство из которых добавляют ещё одно измерение к тому, как можно использовать окружающую среду города; в книге они расположены в определённой последовательности, которая обеспечивает их взаимосвязь друг с другом. Хотя некоторые шаблоны, особенно относящиеся к строительству, могут показаться неубедительными, книга полна мудрых идей и представляет собой сборник дизайнерских решений и связок межу ними, которые уже давно доказали свою ценность. Знания в основном основываются на тщательном наблюдении за местами, несущими в себе связь с прошлым, которые не только хорошо функционируют, но и полны жизни: они дают место для активности людей и обладают неуловимым качеством, пронизывающим физические сооружения и формы окружающей среды — качеством, которое узнаётся по возникающему чувству — что-то в них трогает наше сердце или душу. (Это переживаемое качество относится к верхне-левому квадранту AQAL-модели).

Более того, язык шаблонов с его 253 шаблонами, каждый из которых может быть обыгран множеством способов, представляет собой видение окружающей среды, чрезвычайно богатое в смысле разнообразия потенциальных переживаний — что является прямой противоположностью значительной доли модернистской архитектуры и урбанизма. Такая окружающая среда поощряет жить полной и удовлетворяющей жизнью, от детства до старости, в обстановке, которая позволяет вам чувствовать себя как дома (опять же качество верхне-левого квадранта). Именно это зачастую не замечаемое измерение шаблонного языка делает его скорее подрывным и смотрящим в будущее, нежели реакционным — как многие ошибочно полагают. Даже архитекторы, сохраняющие восприимчивость к обаянию места, неохотно занимаются народной эстетикой и примитивной конструкцией, хотя разворачивающийся системный коллапс может заставить их это делать. Тогда сложнейшей задачей для архитекторов, если это вообще возможно, было бы воссоздание в более современной манере богатства и качества опыта, которое мы находим в языке шаблонов.

Страницы 620 – 621 из книги «Язык шаблонов». Издательство Студии Артемия Лебедева. Источник: artlebedev​.ru

Притягательность народной архитектуры

Многие шаблоны и их фотографии в «Языке шаблонов» относятся к народной или «анонимной» архитектуре. Модернистские архитекторы восхищались такими зданиями и окружающей их средой задолго до того, как Бернард Рудофски посвятил им выставку и книгу «Архитектура без архитекторов». Среди прочего, они восхищались непосредственностью в использовании доступных материалов, что кажется таким естественным и безыскусным в сравнении с профессиональной премодерной архитектурой. Эта, казалось бы, самовозникающая правильность достигалась почти бессознательно, но в то же время являлась результатом многовековой мудрости и постепенных улучшений методом проб и ошибок. Не спроектированные на бумаге, народные здания являются непосредственным ответом на то, что существовало до них — другие здания, ландшафт и микроклимат. На каждом из них лежит печать интимного личного знания строителей. Структура и конструкция открыто являют себя, так что вы можете легко понять и почувствовать здания. В результате посещение таких зданий оставляет очень трогательное впечатление, которое можно почувствовать даже при просмотре фотографий: образ жизни и среда обитания здесь тесно переплетены, что создаёт ощущение домашнего уюта и гармонии как с рукотворным, так и с природным миром. Историк Жакетта Хоукс писала, что английские деревни в окружающем ландшафте представляют собой высшую форму занятия любовью между человечеством и природой — прекрасный идеал, о котором следует помнить при проектировании.

Однако глубокая притягательность народной архитектуры — эстетическая и связанная с трогательными эмоциями, которые она вызывает (качества верхне-левого квадранта) — не должна делать нас слепыми к тому факту (а это легко упустить из виду, когда многие народные здания превратились в восхитительные места для отдыха), что она часто служила укрытием жизни, проходящей в тяжёлых условиях, без возможности выбора чего-либо иного, когда горизонт познания ограничивался локальным контекстом. Это напоминание о том, что до сих пор наше применение интегральной теории в основном ограничивалось квадрантами, и мы пока игнорировали то, как уровни внутри квадрантов отражают социокультурное и личностное развитие. К этой значительной части интегральной теории мы обратимся в одном из последующих эссе, поскольку все эти детали стоит вводить и применять постепенно.

Уроки для устойчивого развития

Неотложное стремление к устойчивому развитию придало новый импульс изучению народных зданий — как локальных, так и отдалённых. Этот опыт демонстрирует, как лучше всего использовать местные материалы и обеспечивать их долговечность, тем самым сокращая энергоёмкую транспортировку на начальном этапе строительства и сохраняя энергию, которая присутствует в зданиях. Как объяснялось в одном из предыдущих эссе, оценка стоимости полного жизненного цикла изменила наши представления об эффективности. Подход, ориентированный на лёгкость и эксплуатационные показатели готовых компонентов, когда мы стремимся сделать «больше с меньшими затратами», оказался пагубно недальновидным. Вместо этого критически важно оценивать все последствия использования того или иного материала или компонента — от добычи материалов до их транспортировки и обработки, затем процесса строительства и эксплуатации здания и до последующей переработки материалов или их возвращения в землю. В этом смысле даже тяжеловесные местные материалы всегда будут более эффективными, чем лёгкие высокотехнологичные. (Некоторые утверждают, что по мере прохождения пика добычи нефти, наряду с некоторыми сортируемыми и перерабатываемыми материалами, будут использоваться только местные материалы). Однако вполне вероятно, что, независимо от того, сколько столетий локального опыта придётся в сжатой форме преподавать для использования и изготовления местных материалов, современные компьютеризированные виды анализа и формирования материалов, конструкторские решения и общие принципы строительства также смогут привнести улучшения и повысить эффективность.

Использование местных материалов также даёт эстетические преимущества, которые способствуют устойчивому развитию, поощряя нас к бережному отношению к окружающей застройке и её сохранению. Они помогают укоренять здания в земле, из которой были взяты эти материалы, таким образом, что здания кажутся её частью и не нарушают ощущения органической целостности. И в отличие от материалов с высокой степенью обработки и синтетических материалов, таких как нержавеющая сталь, пластмасса и композиты, эти материалы несут в себе чувство жизни: структура дерева и камня показывает, как они медленно росли или оседали слоями, а их выветривание и износ фиксируют течение времени и использование, помогая нам взаимодействовать с ними и устанавливать более тесные отношения.

Народная архитектура может ещё многому нас научить, например, как лучше соответствовать локальному климату и микроклимату: как обеспечить открытость солнцу, а летом — тень; как пропускать лёгкую прохладу в здание и противостоять холодным ветрам; как использовать тепловую инерцию для стабилизации изменений температуры в умеренном климате — или минимизировать тепловую инерцию в тропическом климате, чтобы здания быстрее охлаждались после захода солнца. Сегодня мы можем с пользой изучать не только локальную народную архитектуру: в схожих биомах в разных частях мира часто разрабатываются решения, которые могут быть адаптированы к аналогичным условиям в других местах. Столетия экспериментов и усовершенствований в наше время может заменить сложное компьютерное моделирование, позволяющее достичь оптимальной адаптации заимствованных решений к новой местности.

Народное строительство также поучительно с точки зрения выбора расположения, а именно использования микроклиматических условий, наличия воды и оптимальной ориентации относительно солнца и ветра, а также с позиции предотвращения ненужного уничтожения пахотных земель. Поселения часто строились на скалистых или пустынных склонах, оставляя сельскохозяйственные угодья нетронутыми, в отличие от продолжающегося сегодня уничтожения этого ценного и быстро истощающегося ресурса. Поражает также то, как чутко народная архитектура может располагаться визуально: небольшая одинокая постройка виднеется у откоса, задавая новое согласованное звучание великолепному ландшафту.

В разное время и в разных местах на протяжении XX века предпринимались попытки создать современную версию народной архитектуры — относительно скромные по вложенным средствам здания, приспособленные под локальную культуру и условия, использующие местные материалы и ремесленничество, чтобы незаметно вписаться в окружение. Такие амбиции особенно похвальны в сравнении с сегодняшним чрезмерным акцентом на индивидуальном творчестве и личном стиле или рыночном бренде, так что знакомство с публикациями о современной архитектуре равнозначно посещению выставки дутых кумиров и сомнительных скульптурных излишеств. Большая часть североевропейского жилья конца 40-х и 50-х годов прошлого столетия была построена из местного кирпича, следуя существующей конфигурации улиц и путём обновления традиционных форм и планировки, с уважением к прежним объёмно-пространственных решениям. Следуя скандинавскому примеру, приоритет отдавался местному кирпичу и дереву — такова более человечная версия модернизма как современной формы народной архитектуры. Это был, вероятно, последний период, когда архитектура ещё сохраняла выдержанность и достоинство. Но, к сожалению, архитекторам, судя по всему, надоело покорно служить государству всеобщего благосостояния, и они захотели быть более «творческими» и выразительными, начав с брутализма и других форм в духе мачизма, а затем скатившись до архитектурных икон, параметризма и других антиурбанистических явлений нашего времени. На контрасте со всем этим даже новый урбанизм и неонародное строительство — скорее усреднённый, чем местный стиль с фальшивыми сельскими/традиционными формами, маскирующими современную конструкцию из импортного кирпича и бетонной черепицы, с вездесущими настенными и подвесными фонарями —кажутся почти приятными.

Смысл и место в истории

Различия между народной и исторической архитектурой иногда могут быть размыты и трудно определимы, однако даже несколько произвольное различение полезно для понимания тех уроков, которые мы можем отсюда извлечь. Хотя это не до конца верно, всё же народную архитектуру можно рассматривать как форму, распространённую в сельской местности и небольших городских поселениях, тогда как историческая архитектура, как правило, более урбанистическая и часто основывается на каких-либо строительных справочниках или создаётся архитекторами. В то время как народная архитектура является локальной по форме, деталям и используемым материалам, а также развивается довольно медленно, историческая архитектура зачастую следует стилям, созданным в других местах, и может быть подвержена довольно резким стилистическим изменениям (по этой причине провести её датировку значительно проще). Кроме того, последняя гораздо более разнообразна по своим функциональным типам, размерам и статусу зданий — вероятно, историческую архитектуру в целом могли себе позволить только более богатые люди и более престижные учреждения. Короче говоря, историческая архитектура отражает прогрессирующую социальную дифференциацию и ускорение культурных изменений.

Одним из наиболее значительных отличий является то, что историческая архитектура, в отличие от народной, имеет репрезентативное или риторическое измерение. Её характерный язык, особенно это касается сакральных зданий и тех, что имеют светскую значимость, часто возникает из стремления представить в более долговечных материалах более ранние и более эфемерных формы строительства. Так, считается, что прототипом колонн древнеегипетской архитектуры были связки стеблей папируса, а классическая греческая архитектура наследует более ранним постройкам из дерева. Некоторые древние кирпичные здания в Средней Азии рассматриваются как имитирующие более ранние строения, плетёные из тростника. В таких зданиях декоративными элементами могут быть изображения того, что когда-то было лишь временным украшением, например, цветочных гирлянд. Кроме того, части многих исторических зданий были сформированы таким образом, чтобы представлять человеческое тело и резонировать с ним: классическая колонна со своим энтазисом является суррогатом человеческого тела, испытывающего напряжение под тяжестью веса, а вертикальное окно предполагает присутствие человеческого тела, которое оно может обрамлять. Для нас здесь важно то, что, в отличие от современных зданий, историческая архитектура передавала смысл множеством способов, а также различными путями выстраивала отношения как с нами, так и с другими зданиями. Исторический город также представляет собой континуальную сеть мест различного характера — улицы и площади, парки и сады; вместе они формируют спектр доступных для горожанина переживаний и обеспечивают подходящие места и условия для всех типов учреждений.

В историческом городе все разнообразные учреждения, каждое из которых обогащает сложное устройство городской жизни, различаются если не по своим большим размерам и значимому местоположению, то, во всяком случае, по архитектурному языку и тому посланию, которое он несёт. Даже приезжий с первого раза может прочитать и понять город, быстро оценить его культурное богатство, разнообразие и типы городских учреждений. В этом есть что-то очень приятное, и это способствует большой притягательности исторических городов. Современный же город, напротив, развалился на части и потерял свои смыслы; не связанные друг с другом немые здания мало что выражают, и нам сложно что-либо почувствовать при виде этих абстрактных форм и гладких тонких материалов. Многие городские учреждения, от судов до крупных музеев, находятся в безликих стеклянных коробках или в вычурных скульптурных творениях.

Восстановление смысла является частью возрождения культуры, одной из масштабных коллективных задач нашего времени — захватывающей, но чрезвычайно сложной, о чём свидетельствует то, как попытки постмодернистской архитектуры наладить коммуникацию привели к поверхностным играм (угадайте цитату) и сценографическому китчу. Конечно, можно привести довод о том, что теперь, когда большинство людей умеют читать, риторическое измерение архитектуры может быть заменено большими знаками и что повседневной жизнью занимаются не физические структуры архитектуры и города, а электронные сети мобильной связи, интернета и GPS. Но встречный аргумент не менее или даже более убедителен: чем больше времени мы проводим в таких нематериальных мирах, тем больше мы жаждем физического присутствия и прямых контактов с чувственно богатой и осязаемой городской и архитектурной средой.

Аналогичным образом, поскольку ньютоновское представление о механистической Вселенной уступает место видению живой и творчески эволюционирующей Вселенной, возникает огромная жажда смысла и воссоединения с другими людьми и окружающим миром, а также исцеления и воссоединения нашего фрагментированного мира. Какую архитектуру это подразумевает, и можем ли мы создать архитектуру, которая будет захватывать наше внимание настолько, чтобы вызывать сильное ощущение места без каких-то репрезентативных измерений? Вопрос о выразительной форме и символизме, а также о смысле, который они могут в себе нести (нижне-левый квадрант), слишком сложен и проблематичен, чтобы рассматривать его дальше сейчас. Вместо этого мы можем затронуть несколько моментов касательно архитектуры, с которой мы способны выстраивать отношения и которая даёт ощущение места (верхне-левый квадрант). Эта тема также будет более подробно рассмотрена в одном из последующих эссе.

Фото: Philip Halling, CC licence

Историческая архитектура добавляет ко многим видам человеческой деятельности ритуальное измерение, которое усиливает опыт и повышает или превозносит его социальное значение, напоминая нам, что созидание и поддержание сообщества требует некоторой церемониальности. Простой пример — процесс входа в типичный исторический английский дом. Вы поднимаетесь по нескольким ступеням к утопленной «зоне», чтобы достичь широкой, отделанной парадной двери, расположенной под витиеватым арочным окном и защищённой выступающей крышей, опирающейся на пару прочных колонн. Весь процесс входа получается растянутым и торжественным, приветствия и прощания возвышаются до уровня почти публичных актов, разворачивающихся в этом подобии миниатюрного храма, который сам по себе является неподвижным местом, соединяющим общественное пространство снаружи и частное внутри. Сравните это с резким и незатейливым входом во многие современные дома, а ещё хуже с длительным неприятным передвижением по переходной галерее или грязному общему коридору с целью добраться до входной двери в типичном современном многоэтажном жилом доме. Сравните также современную лестницу, плотно зажатую в подъезде, с исторической, изящно спускающейся в пространстве, которая продлевает процесс вашего «эффектного появления» и даже добавляет ему шика. Все эти вещи продлевают время и усиливают переживание, повышая вашу осознанность относительно того, где вы находитесь и что происходит.

Возможно, наиболее важным вопросом является роль фасада в исторической архитектуре. Хотя модернистские архитекторы стремились к тому, чтобы экстерьер здания был элегантно пропорциональным, они отвергали другие композиционные соображения как косметический фасадизм, утверждая, что внешний вид должен просто отражать конструкцию (каркас и заполнение или что-то ещё) и её функции. Они просто игнорировали, и многие до сих пор это делают, тот очевидный факт, что фасад не только огораживает интерьер (их основная забота), но и формирует общественное пространство снаружи, которое он должен артикулировать и оживлять — и тем самым придавать ощущение места.

Принципиальное различие между современным и историческим зданием заключается в том, как последнее «удерживает» пространство перед собой. Это связано не только с тем, что возникает переплетение внутреннего и внешнего — благодаря аркадам, входам с портиками, нишам и т. д., — но также и с тем, как симметрия создаёт стабилизирующую ось и физиогномический шаблон исторического фасада. Роль симметрии, которую строгая модернистская догма также предаёт анафеме, нетрудно понять. Подумайте о том, как центральная ось замка втягивает в отношения с ним всю территорию, или даже как маленький сельский дом с осевым движением к нему может удержаться даже в горной местности, или как фасады, обращённые к городской площади, помогают закрепить её на своём месте. Роль физиогномического шаблона более тонка. Хотя это перестало быть правдой в течение XIX века, при анализе исторических фасадов они, как правило, формируют стабильный и не поддающийся упрощению шаблон, тогда как в случае более современных зданий мы имеем дело со скучной штамповкой. Таким образом, в то время как экстерьер современного здания — это просто ломтик колбасы, по которому бегло скользит глаз, будто провожая проходящий поезд, ряд исторических зданий подобен строю живых существ, каждое из которых направляет и удерживает наше внимание. Чувство жизни, которым наделены фасады, а также другие композиционные характеристики, к которым мы вернёмся позже, являются ещё одним способом, с помощью которого эти здания создают ощущение места.

Среди величайших уроков народной и исторической архитектуры следует выделить непринуждённое достижение гармонии — как между зданиями, так и между архитектурой и ландшафтом. Ключом к этому является повторение ограниченного набора типологий. Как правило, структура деревни или города состоит только из одной, или, возможно, двух основных типологий, из которых выделяются несколько зданий, такие как церковь и замок. Представьте себе красивый итальянский городок, расположенный на холме, или у озера, или у морского берега, где здания построены из простых прямоугольных блоков, со схожими окнами, ставнями, наклонами крыш и материалами. Или вспомните венецианские дворцы на берегу канала с их открытыми центральными аркадными галереями — повторяющийся тип, который приносит гармонию, несмотря на различия в размерах и стиле — как готическом, так и ренессансном. Или подумайте о деревне из рыбацких домиков белого цвета, расположенных вокруг залива и напоминающих барашки волн, которые рассыпались на берегу, создавая гармоничное целое моря, земли и зданий. Всё это контрастирует с современными престижными пригородами или приморскими курортами, где каждый архитектор стремится к новизне и уникальности, оскверняя некогда прекрасные пейзажи и превращая их в мозолящее глаза нагромождение форм и материалов. Неудивительно, что некоторые призывают к строгим правилам архитектурного дизайна в таких местах. При этом подобные комитеты эстетического контроля часто терпят неудачи, поскольку состоящие в них архитекторы оценивают каждое предложение по его собственным «достоинствам» или «качеству проектирования», уделяя недостаточно внимания картине в целом.

Модернизм и свободный план

При всём накопившемся к текущему моменту негодовании, стоит признать, что модернистская архитектура так или иначе должна была возникнуть, не в последнюю очередь потому, что она точно отражает образ мышления эпохи модерна, который мы разбирали в прошлых эссе. В ретроспективе она может оказаться ключевым переходным этапом, избавлением от лишнего и теперь уже неуместного риторического багажа, очищением перед началом реального возрождения, подобающего той эпохе, которая должна наступить после четырёх или пяти веков модерна. Её дар будущим архитектурам заключается во внимательном отношении (или даже инициировании) к современным моделям жизни и работы, в удовлетворении потребностей значительно расширившегося спектра деятельности, которая во многом осуществляется совершенно иным образом, чем в прошлом.

Модернистская архитектура также была и остаётся гораздо менее однородной, чем некоторые её характеризуют, у неё множество совершенно разных течений с независимыми источниками, которые иногда соединяются, а затем снова разъединяются. Общей для всех них является озабоченность функцией, хотя подходы к функции, в том числе функциональной гибкости, могут заметно отличаться. На самом деле функционализм, то есть формирование зданий вокруг строгого анализа функций и того, как их обслуживать, сложился задолго до появления модернисткой архитектуры, когда в конце XVIII века началось проектирование тюрем (паноптикум Иеремии Бентама) и больниц. Если тюрьмы были спроектированы таким образом, чтобы обеспечить лёгкий надзор за заключенными, то больницы строились с учётом притока свежего воздуха и отвода заражённого и застоявшегося воздуха и т. д. Это, таким образом, является весьма директивным подходом к функционированию, который диктует, как следует поступать, и не обеспечивает достаточной гибкости.  Модернистская архитектура, и в частности варианты свободного плана, который является одним из её основных понятий (наряду со свободной секцией, хотя и в меньшей степени), может рассматриваться как реакция на такой чрезмерно нормативный подход к функционированию, связанная со стремлением обеспечить выбор и гибкость в использовании.

Ещё одной заботой и инициатором свободного плана была обеспокоенность по поводу взаимосвязи между средствами и целями, экономия средств, которая фактически способствует достижению целей. Эта благородная забота была направлена на то, чтобы оправдать отчуждённый, серый и утилитарный минимализм жилых кварталов и офисных комплексов, которые сегодня являются одними из нелюбимых районов современного города. В настоящее время, однако, маятник иногда качается в столь же проблематичную противоположную крайность, поскольку звёздные архитекторы тратят огромные суммы на здания большой формальной сложности, которые работают не лучше, если не хуже, более скромных конструкций. Утверждается, что эти здания являются продолжением идеалов модернистской архитектуры, но на самом деле предают их. По сравнению с большими проектами более ранних этапов модернисткой архитектуры, кажется, что свободный план также находится под угрозой исчезновения. Нередко в студенческих работах и даже в архитектурных конкурсах или конкурсах на соискание наград не найти ни одного действительно хорошего плана (как его раньше понимали) среди десятков проектов.

Целью свободного плана является как достижение наиболее подходящего расположения функций в пространстве, так и обеспечение определённой гибкости в том, как эти функции выполняются. Разные архитекторы применяли различные подходы к гибкости и предлагали её в различной степени. Примеры варьируются от «универсального» пространства с решеткой Миса ван дер Роэ, которое предполагает возможность максимальной перепланировки, как это широко применяется в офисном дизайне, до строго продуманных жилых планов Ганса Шаруна, где положение каждого предмета мебели точно определено. Другим подходом является разграничение «обслуживаемых» и «обслуживающих» помещений (последние включают вертикальную циркуляцию, туалеты и воздуховоды), разработанное Луисом Каном для лабораторий Richards Medical Research и Salk Institute. Этот подход был подхвачен и развит в рамках ряда проектов, таких как химические лаборатории Бирмингемского университета и Университет Лафборо, выполненных компанией Arup Associates. Ещё один подход был разработан Германом Хертцбергером, в котором он использует перекрывающиеся пространства и формы, которые провоцируют вас на поиск потенциальных применений, а не задают их.

Классический свободный план можно рассматривать как состоящий из двух стадий концепции, которые обычно разрабатываются вместе в многоступенчатом процессе проектирования: во-первых, целесообразное размещение функций в пространстве; во-вторых, минимальное архитектурное определение и разделение этих видов использования. Функции или типы деятельности располагаются таким образом, чтобы они в наибольшей степени соответствовали друг другу и путям передвижения, а также пространству снаружи с его видами, солнцем и воздухом. Это предполагает нечто большее, чем поиск соответствующих функциональных связей, поскольку взаимоотношения и расстояния между типами деятельности, а также последовательность, в которой они пересекаются, усиливают и даже определяют их характер и в определённой степени придают им смысл.

Архитектурные решения позволят дополнительно определить характер пространства, обеспечив приватность, уровень освещённости и т. д., предложить его использование, уделяя должное внимание экономии материалов и разделению функций только тогда, когда это необходимо. Последний момент важен, потому что одним из свойств свободного плана является текучее взаимодействие (то, что Рем Колхас метко назвал бы каталитическим взаимодействием) между тем, что раньше было бы изолированными функциями, и это порождает новые функции, а также гибкость в их выполнении. Искусство великих практиков свободного плана, к которым Колхас всё же не относится, заключается в нахождении точного баланса, когда осмотрительно используемые формы предполагают и минимально разделяют виды деятельности, не допуская их чрезмерного определения. В этом смысле в большинстве более поздних работ Миса (исключениями являются Вилла Тугендхат и некоторые предложения по зданию суда) делается слишком мало, а у Шаруна — слишком много.

Отличным примером свободного плана является первый этаж непостроенного яхт-клуба в Рио-де-Жанейро, спроектированного Оскаром Нимейером. Здесь заранее определённое прямоугольное пространство под мягко изогнутой крышей минимально артикулируется для размещения целого спектра активностей в идеально продуманной последовательности и соотношении друг с другом, а некоторые элементы изогнуты для придания динамизма пространству и установления отношений с людьми, которых они направляют и подталкивают. Приближаясь и входя внутрь, можно увидеть впереди море, а через щель в полу открывается вид на пришвартованные яхты. Справа — место для отдыха с более интимными зонами у галереи и под ней. Повернув налево, вы встречаете изогнутую стену, проходите между людьми в баре и теми, кто сидит за столиками с видом на залив, чтобы затем оказаться посреди ресторана — ночного клуба.

План яхт-клуба Оскара Нимейера (сверху) и план библиотеки Алвара Аалто (снизу)

Поучительным контрастом является совершенно иной модернистский план —план библиотеки Рованиеми Алвара Аалто. Он также спроектирован с впечатляющей точностью вокруг красиво срежиссированного маршрута. Однако, в соответствии со своей функцией, виды деятельности здесь определяются менее гибко, и, в силу иного климата, здание более закрыто и освещается верхним рядом окон, в отличие от яхт-клуба, который по сторонам оставлен открытым для прибрежного ветра.

Вместо того, чтобы условно разделять имеющийся объём, обвивающий экстерьер библиотеки будто создаётся движением и деятельностью внутри, а также скульптурными потоками света, исходящими от больших окон. Из тамбура вы скользите по плиточному полу, чтобы затем успокоиться, ступив вглубь библиотеки. Веерообразная форма библиотеки искажается, почуяв ваше присутствие. Действительно, задняя стена как будто раскрывается наружу в ответ на ваше движение и давление вашего взгляда, когда вы входите в зал, подобно тому, как мыльный пузырь растягивается, если на него подуть. Хотя изогнутые элементы яхт-клуба стимулируют движение пространства и людей, здание также в каком-то смысле пятится от вас. Напротив, взаимодействие, которое вызывает библиотека, гораздо более интимное. И дело не только в возможности опереться на тянущиеся столешницы, в том числе те, которые образуют столы для чтения, примостившиеся у книжных полок в утопленной читальной зоне. По мере того как формы здания ведут вас через него, тактильные элементы попадают в руки именно там, где вы к ним тянетесь, и вы словно формируете здание своим движением и взглядом.

Иллюзия интимного участия в формировании здания создаёт необыкновенное ощущение сопричастности к нему. Так что если яхт-клуб представляет собой «эмансипационный» функционализм, в котором использование свободно и лишь частично определено, то библиотека является примером «партиципаторного» функционализма, который призван создать ощущение, будто само ваше присутствие формирует пространство. Это лишь два из нескольких подходов к обслуживанию функций и установлению отношений с человеком в модернистской архитектуре, многие из которых сейчас в значительной степени забыты и нуждаются в переоценке.

Тот факт, что мы ограничили обсуждение модернисткой архитектуры главным образом планом, подразумевает, что её сильные стороны заключаются во внутренней организации. Однако внешнее пространство, которое зачастую было просто неопределённым и второстепенным, лишённым артикуляции и живости, остаётся её большой слабостью. Если добавить сюда тот урон, который был нанесён нашим городам и ландшафтам, то всё это привело к неизбежной отрицательной реакции на модернистскую архитектуру и призывам уделять больше внимания контексту и сохранению исторических зданий, и как следствие совокупности факторов — к постмодернизму. Однако та архитектура, которая выступила против редукционистской модернисткой архитектуры и тем самым способствовала возникновению постмодернизма, а также поздняя модернистская архитектура, находящаяся под влиянием постмодернизма, как правило, является более интересной и поучительной, чем архитектура собственно постмодернизма. В следующем эссе мы более детально рассмотрим некоторые из этих архитектурных примеров, а также подробно остановимся на работах нескольких великих мастеров модернистской архитектуры.

Let’s block ads! (Why?)